Послесловие к одному тексту

(В помощь сельскому футурологу)

 
(Послесловие составителей сборника "По страницам журнала "Марксист"" к статье Александра Хоцея "Проверено. Мин нет")

          Мы, здешние материалисты, вынуждены присовокупить сюда эти пояснения, потому как понимаем, что в приведённом выше ответе А.Хоцея В.Серову тема диктатуры рабочих и вообще устройства будущего общества раскрыта явно недостаточно. У кого-нибудь из читателей, несомненно, возникнут такие вопросы, как, например, что означают выражения "ограниченная демократия" и "неограниченная демократия", на основании чего "марксизм пришёл к выводу, что в тех порядках, которые на сегодня наиболее прогрессивны, в объективном плане особенно остро заинтересованы именно рабочие", почему "при уничтожении всех государственных органов" "рабочие гарантированно окажутся у власти", каким именно образом можно нейтрализовать профессиональные средства насилия и т.д. Более или менее исчерпывающие ответы на все эти вопросы были даны на страницах тех номеров журнала "Марксист", которые не вошли в настоящую публикацию. Здесь же мы попытаемся изложить эти ответы хотя бы вкратце.

          Итак, что же такое неограниченная демократия и чем она отличается от демократии ограниченной?

          Неограниченной мы называем такую демократию, которая имеет место не только в политике, то есть в сфере управления преимущественно людьми, но также ещё и в экономике, то есть в сфере управления преимущественно вещами.

          Ограниченной же мы привыкли называть демократию в одной лишь политике при недемократично организованной экономике. То есть демократия в данном случае охватывает только одну из двух основных сфер жизни общества, и, значит, такая демократия неполна, ограничена.

          Если политическая демократия вполне может существовать автономно, сама по себе (то есть и при отсутствии демократии в экономике), то вот демократия в экономике может иметь место лишь при обязательном наличии демократии в политике. То есть демократия в экономике непременно должна иметь политическую демократию своим основанием — иначе она, демократия в экономике, представляя собой вызов недемократическому, тоталитарному устройству политической сферы, будет, несомненно, быстро ликвидирована политическими, насильственными средствами и окажется, тем самым, чрезвычайно неустойчивой, мимолетной.

          Таким образом, для того чтобы охарактеризовать неограниченную демократию, достаточно указать уже на одну только демократию в экономике — наличие политической демократии будет тут подразумеваться просто как нечто само собой разумеющееся.

          Что же это, однако, такое — демократия в экономике? С подачи крупнейших нынешних экономических авторитетов сегодня ещё принято всерьёз утверждать, что рынок — это, мол, и есть демократия в экономике. (Помнится, раньше, когда демократия являлась вообще новым для всех для нас феноменом и потому, видимо, была куда более модной, чем сейчас, эту пропагандистскую сентенцию про то, что рынок есть демократия в экономике, доводилось услышать аж по нескольку раз на дню.)

          Так вот: как известно, господство рынка в экономике наблюдается, в основном, при таком общественном укладе, который называется капитализмом. Характеризуя сущность этого самого капитализма, сегодня иногда так прямо и говорят: рыночная экономика. Капитализм, если подходить к нему непредвзято, обладает очень многими положительными чертами, что особенно хорошо заметно при сопоставлении его с предыдущей формацией — феодализмом. Капитализм — это пока вообще наивысшее человеческое достижение в области, если можно так выразиться, практической, прикладной политэкономии. Ничего лучше капитализма как формации нигде в жизнь пока ещё не внедрено.

          Однако, несмотря на все его положительные черты, капитализм всё же далеко не идеален. Не стоит приписывать ему лишние, не присущие ему достоинства. И потому, если очень хочется иметь господство демократии в экономике (чего пока нигде в мире нет), то над этим надо работать, не путая уже достигнутое с ещё желаемым.

          Кое-какие демократические черты и механизмы в экономике капитализма, впрочем, действительно имеются. Это, например, отдельные процедуры на акционерных собраниях, — но в целом там, конечно, нет демократии, нет её господства (как не было демократии, например, и на всех выборах в СССР — хотя внешне эти выборы выглядели довольно похожими на демократические).

          Всё дело в том, что демократия представляет собой весьма целостный комплекс процедур. А именно: достаточно свободные и широкие, во-первых, выдвижение, а во-вторых, обсуждение неких кандидатов на ответственный пост или неких предлагаемых к реализации программ, в-третьих, равное и тайное голосование по поводу их предпочтительности, в-четвёртых, объективный подсчёт голосов выборщиков, в-пятых, широкое и честное информирование всех голосовавших об общих итогах процедуры и, наконец, в-шестых, внедрение принятых решений в жизнь — всё это, естественно, на уровнях, соответствующих значимости указанных концепций или общественных постов. Причём в первую очередь все указанные процедуры должны касаться решения именно наиболее важных для общества проблем — типа вопроса формирования самих властных структур. Ну, а кроме того, демократия неотделима от гражданских, от политических грамотных и заинтересованных, от антирабских, от неинертно-нехолопских настроений выборщиков.

          Сто́ит изъять или даже всего лишь ограничить одну из этих процедур, сто́ит только пропа́сть гражданским, нехолопским настроениям выборщиков, как демократия может бесследно исчезнуть: например, если всё сделать как положено, но вот о результатах голосования проинформировать людей не честно, а пристрастно. Или, например, вместо равенства прав при голосовании установить правовое преимущество каких-то отдельных выборщиков. Ведь тогда кто-нибудь один, имеющий, допустим, 51% голосов, даже при идеальном соответствии всего остального комплекса процедур нормам демократии при любом раскладе остальных сил и интересов всегда будет победителем на выборах. А ведь именно это явление достаточно часто и имеет место на собраниях акционерных обществ, внутри которых кто-нибудь обычно всегда пытается захватить контрольный пакет акций. Поэтому-то и можно с полным на то основанием утверждать, что демократия при акционерной форме распоряжения в лучшем случае — ущербна. Ну, а в большинстве случаев её там, увы, вообще нет.

          Впрочем, если наличие демократии в рыночной экономике зависело бы только от совершенства акционерного распоряжения, то сие была бы лишь крайне незначительная часть проблемы. Главная же часть этой проблемы заключается в том, что рыночная экономика, связь и формы взаимодействия субъектов рынка, совсем не похожи даже на ущербную акционерную демократию. Рынок — это просто нечто совершенно отличное от демократии. Внутри некоторых коллективных субъектов рынка демократия существовать, разумеется, вполне может, но вот взаимодействуют между собой его, рынка, субъекты уже явно не по-демократически — ведь разрозненная, хаотичная торговля совершенно не похожа на упорядоченное демократическое всеобщее голосование. (Кстати, если попробовать внедрить рынок туда, где сегодня реально обитает демократия, — то есть в политику, в сферу управления людьми, в ту область, где осуществляются операции не с экономическими, а с политическими правами, — то рынок через торговлю политическими правами, через торговлю правами избирателей, правами на распоряжение средствами насилия, достаточно быстро разрушит демократию и тем самым приведёт к тоталитаризму. Нормальная, свободная торговля политическими правами немедленно приведёт к сосредоточению их сначала в руках немногих, а потом и вообще в руках одного какого-то политического монополиста. Недаром свободная, рыночная торговля даже самыми незначительными политическими правами юридически запрещена и уголовно преследуется — например, статьёй о коррупции, то есть о торговле услугами политических управленцев, а также статьёй, запрещающий предвыборные подкупы.)

          Конечно, полноценный рынок просто невозможен без демократии. Но только демократии не в экономике, не в сфере управления вещами, а в политике. То есть, повторяем, в сфере управления людьми. Нормальный рынок невозможен без политического равноправия и экономической независимости своих субъектов. Экономически независимые, разобщённые и непримиримо соперничающие друг с другом субъекты рынка, то есть арены всеобщего обмена вещами и некоторыми (прежде всего неполитическими) услугами, должны быть всё-таки как-то связаны воедино, связаны в общество. И наиболее приемлемой формой связи для них является как раз политическая демократия, то есть совместное, централизованное распоряжение обществом, его судьбой. Демократия — это политическое сотрудничество, компенсирующее недостатки экономической, рыночной вражды.

          Больше всего, на наш взгляд, рыночная экономика напоминает не демократию, а некую средневековую феодальную европейскую страну. Страну типа Древней Руси. Страну, раздробленную на постоянно борющиеся друг с другом удельные образования. Внутри подавляющего большинства таких удельных образований порядки не демократические, а военные, тоталитарные. И, конечно, внутри самих этих образований практически нет никаких рыночных отношений, зато имеет место сплошной чисто административный учёт и контроль. Причём контролирует всё и вершит внутренний суд сам глава данного образования. В команде этого главы соблюдается строгая субординация; распределение благ среди его подчинённых происходит согласно их чину в иерархии команды, по их должности. Все эти подчинённые носят знаки различия типа всевозможных висюлек на груди. Власть в этой команде формируется не на основании регулярных всеобщих свободных выборов, а передаётся по наследству, от главы команды — к его отпрыскам. Главу команды все зовут, естественно, не по-демократически — "гражданин", ибо равных ему нет, а по-феодальному — "господин". Нет в его команде, понятно, и свойственных демократии свободы слова и открытости информации, зато есть внутренняя цензура и военная тайна. Если заменить во всём этом описании выражение "военная тайна" на выражение "коммерческая тайна", то, как нам кажется, в нарисованной картине можно довольно легко узнать типичное современное крупное коммерческое предприятие.

          Что же касается нормальной демократии в экономике, то она ничем не будет отличаться от нормальной, от привычной для многих людей демократии в политике. Демократия в экономике содержит, включает в себя все процедуры, присущие политической демократии, но вот только проводятся эти процедуры по поводу распоряжения преимущественно не людьми, а вещами — точнее, основными средствами производства (и вообще жизнеобеспечения).

          Выглядеть демократия в экономике в самом развёрнутом виде будет, скорее всего, так: наиболее полное право решать, что делать с производством, окажется у всего общества (или всего человечества). Пользуясь этим правом, общество своим демократически принятым решением станет указывать тем, кто работает на производстве, что именно, то есть какие шаги этим работникам нужно сделать в глобальном плане. И в рамках данного плана будет передавать им производство во что-то вроде доверительного управления. В границах такого доверительного управления работники всего производства, в свою очередь, тоже начнут сообща, демократически составлять и принимать план, как им лучше всего выполнить заказ общества. И для выполнения этого своего плана тоже станут намечать ответственных субъектов и вручать им в следующее по счёту, ещё более ограниченное управление уже, допустим, отдельные отрасли, работники которых также демократически начнут принимать свои планы выполнения порученных им заданий. И так далее, и так далее, пока это нарастающее развёртывание всё более и более конкретизирующихся планов не остановится на заданиях для отдельных работников.

          При всём при этом получится, судя по всему, такая картина: с одной стороны, главенствовать при принятии самых основных решений будет, несомненно, всё общество в целом. И у него навсегда сохранится право принять даже такое решение, против которого станут дружно выступать все производители разом. Но вот то, что осуществление данного принципа будет делом реальным — очень сомнительно. Ведь, судя по всему, работники производства окажутся наиболее авторитетной и заинтересованной в вопросах производства группой в обществе, а потому смогут с наибольшим — по сравнению со всеми остальными группами в обществе — успехом убеждать большинство общества в своей правоте (как это сегодня с ещё бо́льшим успехом делают капиталисты — ещё более ограниченная по численности, чем производители, группа членов общества). Вот так, скорее всего, и получится, что общественное по форме (то есть де-юре) полное распоряжение средствами производства в реальности (то есть де-факто) окажется распоряжением тех, кто на этом производстве непосредственно работает — потому что эти работники будут обладать в обществе наибольшим влиянием (как сегодня в капиталистических странах таким наибольшим влиянием обладают вышеупомянутые капиталисты). Разумеется, рынку в такой экономике тоже найдётся место — но уже, естественно, не доминирующее.

          Изменит ли всё это экономику к лучшему? Конечно, изменит. Ведь производственные программы — как общеэкономические, так и отраслевые, заводские, цеховые и т.д., — начнут приниматься не назначенными вождём чиновниками и не строящими друг другу на рынке козни единоличниками-капиталистами, а совместно всеми теми людьми, работа и жизнеобеспечение которых будет непосредственно зависеть от исполнения данных программ. Или же такие программы станут принимать представители этих людей — естественно, демократически избранные. Понятно, что в этом случае экономика заработает на благо не чиновника или капиталиста, а на благо тех, кто принимал программы или выбирал своих представителей.

          Демократия — это общественное распоряжение. Политическая демократия — это общественное распоряжение людьми, самим обществом. То есть такая демократия появляется тогда, когда общество, централизуя процедурами, демократическими механизмами свою волю, само распоряжается своей судьбой.

          В свою очередь, полное распоряжение вещами — это собственность. И, значит, полное общественное, демократическое распоряжение экономикой, распоряжение вещами, и в первую очередь, естественно, распоряжение самыми важными из вещей — современными средствами производства — это и есть пресловутая общественная собственность на средства производства. Так что демократия в экономике — это отнюдь не рынок, это просто общественная собственность или какое-либо иное достаточно полное и всеобщее распоряжение средствами жизнеобеспечения.

          Ну, а рынок — это не только не демократия; это вообще нечто ей противоположное, это война в экономике. А войны в идеале должно быть как можно меньше. Демократию же лучше иметь, конечно, неограниченную, то есть такую, которая существует не только в политике, но и в экономике. Потому что ограниченная демократия — ограниченная рынком, войной в экономике — принципиально не позволяет обществу реализовать все возможности максимального улучшения своей жизни.

          Теперь пришла пора дать ответ на следующий вопрос: почему рабочие гарантированно окажутся у власти при уничтожении государства?

          Во-первых, как можно понять уже из самого текста ответа А.Хоцея В.Серову, диктатура, то бишь власть некоторых классов, вовсе не противоречит демократии и всеобщему политическому равноправию. Равные права — это не что иное, как очень определённые, то есть ограниченные, и всего лишь чисто юридические возможности. В то время как в обществе существуют ещё и некие дополнительные, и уже не для всех равные, и уже совершенно не юридические, а обусловленные совсем другими факторами — типа ума, богатства, культуры или профессиональной заинтересованности — возможности воспользоваться этими правами.

          Во-вторых, сии дополнительные возможности делаются для их субъекта существенно более значимыми, более широкими в том случае, если с политической арены исчезают его, субъекта, основные конкуренты.

          Так вот: государство как аппарат профессионального насилия всегда является как раз одним из главных претендентов на власть в обществе. Государство — это организованная и вооружённая структура, имеющая тягу к самостоятельности и свои особые интересы. Причём если государство оказывается у власти, то интересы эти существенно усиливаются, а набор их резко возрастает (в частности, у государства тут появляется интерес в удержании власти) и приобретают выраженный политэкономический, классовый характер — то есть государство (точнее, его управленческий аппарат) становится властвующим, самовластным классом: классом феодалов, бюрократией.

          Если же государство исчезает, то в качестве конкурентов на политическом торжище у рабочих остаются только такие общественные слои, как частные собственники (собственники, разумеется, не какой-нибудь мелочи, а именно основных средств общественного жизнеобеспечения; собственность же на индивидуальные средства жизнеобеспечения — это собственность уже не частная, а личная), крестьяне и интеллигенция. Частные собственники существуют как таковые лишь до тех пор, пока у них есть опора на государство, на аппарат насилия. Едва только государство исчезает или вырывается из рук у частных собственников, как вся сила частных собственников становится эфемерной, а само их существование — негарантированным. Ну, а если к ликвидации государства ещё законодательно добавить и жёсткий запрет на частное финансирование выдвижений и агитации перед выборами, то частные собственники вообще сразу будут ликвидированы как класс. (Как класс, повторяем, а вовсе не как живые существа; никого ведь, наверное, не сбивает с толку сообщение о ликвидации, например, какого-нибудь министерства или фирмы. Что и понятно: ведь и класс, и министерство, и фирма — это именно некие специфические общности людей, а вовсе не сами люди. Достаточно изменить отношение людей к внешней среде — и их общность как что-то специфическое будет напрочь ликвидирована при всём при том, что сами люди останутся живы и здоровы.) Что касается крестьянства, то, во-первых, даже в те времена, когда крестьянство составляло большинство общества, оно было имманентно индивидуализировано, не организовано и потому в социальном плане всегда слабо и подавляемо другими классами — феодалами или капиталистами, а во-вторых, сегодня крестьянство как таковое уже почти исчезло, превратившись, в основном, в сельскохозяйственный отряд рабочего класса. Что же до интеллигенции, то она тоже не организована, индивидуализирована по самой своей творческой природе, а вдобавок не имеет выраженного политэкономического, то есть производственно-распределительного интереса, и потому тоже слишком слаба как политическая сила, как политический конкурент.

          Остаётся ответить ещё на вопрос о том, каким именно образом можно нейтрализовать государство в том случае, если его ещё нельзя будет ликвидировать — хотя бы, например, ради защиты от возможной внешней агрессии. Но прежде чем ответить на данный вопрос, мы, пожалуй, предпримем небольшое

          Лирическое наступление

          Сегодня, в конце двадцатого века, у нас в России стало модным всячески демонстрировать своё презрение к политике как к непременно "грязному делу", а также и к политэкономии, с которой связаны всяческие "ненужные" порядочному человеку "измы".

          "Народу не нужны никакие "измы", — то и дело в упоении от собственной продвинутости вещает с телеэкрана какой-нибудь видный представитель нашей отечественной культуры. — Хватит тратить бюджетные деньги на эти нескончаемые выборы — давайте лучше потратим их на дальнейшее восстановление храмов. Всю власть в нашей стране должен раз и навсегда получить умный, честный, широко образованный, заботящийся о своём народе профессионал — только тогда наконец и возродится исконная духовность и культура народа, только тогда наконец в стране и настанут всеобщее примирение и процветание." И т.д.

          А некоторые властители наших дум без обиняков призывают даже к восстановлению полноценной наследственной монархии. И, разумеется, приводят в пользу своей точки зрения множество аргументов. Например, такой: наследника престола к царствованию всегда готовят сызмальства — вот из него и вырастает настоящий профессионал, не чета разным лезущим в народные избранники простолюдинам от сохи. Или ещё такой аргумент: царя от попрания народных интересов будет полностью предохранять сама его православная богопомазанность, а не какая-нибудь там демократическая процедура, которую всегда обернут к своей корысти политиканствующие демагоги, воинствующие "шариковы". И т.п.

          Что ж, возможно, наша страна и впрямь нуждается в монархе. Ведь за это, как можно видеть, выступают даже лучшие её представители. Уж если даже они не находят в демократии почти ничего, заслуживающего одобрения, уж если даже они считают единственным положительным результатом нынешних реформ восстановление церквей, то что же тогда остаётся думать о простом народе? Конечно, это печально, что представители современной российской культуры представляют какую угодно культуру, кроме политической — но сие, увы, факт. И этот факт нужно нормально принять.

          Но нормально принять — вовсе не значит опустить руки. Ведь данный факт — факт нашего тотального политического бескультурия — он нормален, возможно, всего лишь сегодня. А завтра или послезавтра наши тотальное политическое бескультурие станет, быть может, уже чем-то совершенно ненормальным, диким. И к такому изменению ситуации имеются, в общем-то, многочисленные предпосылки: большинство современных россиян получило, как минимум, начальное образование, и потому, когда на свои агрессивно-холопские убеждённые заявления типа "начальник всегда будет давить нас, простых людей" они, россияне, получают логичное возражение, что эта их убеждённость явно противоречит основам арифметики, согласно которой один всегда меньше, чем много, и, соответственно, один человек всегда слабее, чем много людей, а потому нормой должно быть подчинение как раз большинству, а не меньшинству — то тогда в головах вышеупомянутых современных россиян возникает некий конфликт. А именно: конфликт их привычных убеждений — и элементарной логики. И сие, быть может, неплохо, что он возникает. Ибо люди начинают хотя бы немного задумываться.

          Тем не менее по своей социальной сущности наши соотечественники пока остаются всё теми же агрессивно-инертными (в том смысле, что свой выбор в пользу политической инертности, свою, если допустимо так выразиться, свободу быть рабами, они готовы защищать достаточно агрессивно) холопами. И ещё, видимо, довольно долго останутся таковыми. Именно эта холопская настроенность народа и продолжит в ближайшее время определять наше общественное устройство — неустойчиво-демократическое с несомненной склонностью к превращению обратно в тоталитарное.

          Впрочем, если такое превращение всё же произойдёт, то это отнюдь не станет концом света — потому что демократия (и все прочие так называемые "общечеловеческие ценности") отнюдь не самое ценное на свете. Многие нынешние сторонники демократии несколько преувеличивают её ценность. То есть, перефразируя нашумевшее в своё время изречение госсекретаря США Александра Хейга "Есть вещи поважнее мира", можно утверждать, что "есть вещи поважнее демократии". Более ценным, чем демократия или жизни отдельных людей, является, например, существование общества. Ну, а наибольшая вообще ценность — это существование всего человечества. Ради жизни общества или человечества можно пожертвовать довольно многим — в том числе и демократией: ведь люди, как известно, когда-то жили без демократии, и жили, надо заметить, достаточно неплохо и долго — сотни тысяч лет.

          Разумеется, как только выдастся первая же возможность — демократию надо устанавливать. Потому что именно демократия, именно самостоятельное управление позволяет максимально эффективно сохранять или повышать уровень жизни общества. Демократия — это чрезвычайно мощный и полезный социальный инструмент. Однако, повторяем, если наличные условия — например, привычки общества — не позволяют пользоваться этим инструментом, если у членов общества нет соответствующих навыков, если демократия превращается ими в средство разрушения, то бишь если, например, народ отдаёт большинство голосов за фашистов (как в 1933 году в Германии) или за мусульманских экстремистов, главным пунктом программы которых является ликвидация демократии (как на недавних выборах в Алжире), то может оказаться, что демократию будет выгоднее ликвидировать. (Нормальный марксистский подход к общественным проблемам как раз и содержит в своей основе ориентацию на выгоду — в первую очередь, конечно, материальную. Об этом в статье "Проверено. Мин нет" рассказано достаточно подробно.) Подобная ликвидация совершенно аналогична случаю с ликвидацией самостоятельности, свободы в поведении для асоциальных элементов, когда заботу об их поведении принудительно берут на себя соответствующие силовые органы. (Роль подобных органов в своё время с успехом исполняли, например, и экспедиционный корпус генерала Макартура в послевоенной Японии, и различные сегодняшние миротворческие войска.)

          Но если, опять же повторяем, возможности общества всё-таки уже позволяют воспользоваться демократией, если они позволяют политике быть не каким-то специальным и "грязным" занятием немногих, а обычным, повседневным, привычным для всех людей делом, то тогда за демократию нужно тут же хвататься как за спасательный круг и не выпускать её из рук. И тратить на неё почти любые деньги — ибо её не заменит никакой монарший "профессионализм", "образованность", "ум, честь и совесть" и т.д., а в особенности, конечно, демократию не заменит никакая галиматья навроде "богоизбранности", "православности", "помазанности на царство", "общинности", "соборности", "высокодуховности" и пр. Должностным лицам, особенно имеющим доступ к средствам насилия, никогда не следует доверяться — тем более, слепо, по-холопски. Их, напротив, надо постоянно менять — даже вообще без всяких особых причин, просто в порядке обычной процедуры ротации.


          Надеемся, данное "лирическое наступление" хоть кого-нибудь подтолкнёт к согласию с нами в том, что общество вполне может быть предметом беспристрастного исследования, что практически все общественные явления можно и должно — ибо это выгодно — анализировать и выстраивать по ценностной шкале без привлечения каких-либо эмоций и упоений. И, кстати, если данный анализ делается более лёгким и эффективным благодаря использованию таких познавательных инструментов, как термины, кончающиеся на "изм" — то в использовании этих терминов, этих "измов", не надо видеть криминала.

          Вернёмся, однако, от, если так можно выразиться, "посредисловия" к нашим вопросам: можно ли нейтрализовать государство, и если можно, то как это сделать?

          Нейтрализовать государство, разумеется, можно — путём его подчинения (что как раз уже и отмечалось в статье "Проверено. Мин нет"). Действительно, если органы профессионального подавления всегда будут стоять перед обществом навытяжку, если эти органы начнут видеть в обществе своего единственного и неповторимого хозяина, то опасность проявления ими своеволия и затем насилия в отношении остального — почти исчезнет.

          Разумеется, многим людям такая ситуация, при которой кто-то заведомо сильнейший подчиняется кому-то заведомо слабейшему, кажется просто нереальной, надуманной. А ведь напрасно. Ибо примеров подобных ситуаций — тьма. Старичок-военачальник заведомо слабее своего войска, тренер слабее своего воспитанника, старые родители слабее своего взрослого сына, геронтократическое Политбюро ЦК КПСС было слабее народов СССР и т.д. В свете подобных примеров достаточно реальным, будем надеяться, начинает выглядеть подчинение относительно немногочисленного государства — целому обществу. (Тем более, что общество имеет объективно наивысший социальный авторитет.) Проблема, таким образом, заключается всего лишь в том, чтобы выяснить, откуда же берётся подчинение сильных — слабым.

          Конечно, никакой особой загадки тут нет. Приведённые выше внешне нелепые ситуации подчинения сильных слабым имеют место потому, что живые существа подчиняются не только под напором сиюминутно применяемого к ним насилия, но также ещё и под напором самих своих рефлексов подчинения. То есть живые существа часто следуют просто своей привычке подчиняться, следуют традициям подчинения. Конечно, тех живых существ, которые имеют плохую память, для каждого акта их подчинения приходится из раза в раз подавлять и подавлять. Однако живых существ с более или менее хорошей памятью (а люди относятся как раз к числу таковых) совсем не обязательно подавлять всякий раз, когда требуется их подчинение. Существа, имеющие хорошую память, запоминают важную для их бытия информацию достаточно легко и в дальнейшем действуют уже в точном соответствии с этой информацией, довольно продолжительное время даже не пытаясь получить её подтверждений.

          Таким образом, для того чтобы люди начали подчиняться, начальнику отнюдь не надо всякий раз демонстрировать им своё силовое превосходство. Достаточно будет того, чтобы у людей в головах засели рефлексы подчинения. Кстати, вырабатываются такие рефлексы у людей совсем не обязательно в результате применения именно прямого подавления. Чаще всего для формирования таких рефлексов достаточно бывает простой демонстрации превосходства путём проведения так называемой кадрово-финансовой политики. То бишь если какой-то человек, опираясь на предыдущие рефлексы подчинения членов своей команды, принял в неё какого-то другого человека (и, естественно, оставил за собой право в любую минуту его из этой команды исключить), то данный только что принятый человек надолго запоминает, от кого зависит его пребывание в команде и, разумеется, долго считает того, кто принял его в команду — то бишь того, кто осуществил в отношении него кадровую политику — за начальника, за главного. И подчиняется в первую очередь именно ему.

          Несколько слабее, но тоже весьма существенны рефлексы подчинения, вырабатываемые в результате осуществления финансовой политики. То бишь люди склонны считать себя обязанными подчинением тому, из чьих рук они получают потребительские блага.

          Соответственно, если государственные органы окажутся в положении субъектов кадрово-финансовой политики общества, то они обязательно будут плясать под его дудку. Ну, а осуществить такую политику общество сможет через всё те же демократические процедуры, то есть через всеобщие широкие и частые выборы, отзывы и т.д. возможно большего числа руководителей госструктур, а также через принятие референдумами решений об оплате их труда. (Сегодня подобные процедуры принятия общественных решений чрезвычайно редки и высокозатратны — однако со временем и с развитием средств связи типа интернета, интерактивного телевидения и т.п. выборы госчиновников станут, несомненно, делом совершенно ординарным и технически несложным.)

          Ну и, наконец, следует, наверное, дать ответ на такой возникающий по ходу чтения "Проверено. Мин нет" вопрос: на основании чего некоторые "учёные... уже поняли, что дабы общество стало справедливым... в нём должна быть установлена именно диктатура рабочих"?

          Прежде чем ответить на этот вопрос, надо, видимо, прежде разобраться с тем, что такое справедливое общество и вообще сама справедливость. На наш взгляд, справедливость есть не что иное, как правильность, соразмерность — и соразмерность, понятно, не где угодно и в чём угодно, а обязательно в распределении каких-то благ, причём почти всегда — материальных. Повторяем: когда речь заходит о справедливости, то в виду всегда имеется соразмерность в распределении каких-то благ.

          Но кто же должен оценивать эту соразмерность? И что должно быть её критерием? На наш взгляд, наименьшее несогласие вызовет такой критерий: благо, польза, принесённая обществу. Разумеется, им же, обществом, и оцениваемая — всё через ту же систему демократических процедур. Кроме того, общество должно оценивать ещё и соразмерность, справедливость объёма благ, получаемых каждым членом общества, то есть отдельным человеком. Иными словами, для того чтобы общество было справедливым, оно само должно оценивать, во-первых, объём принесённого ему блага, а во-вторых, объёмы благ, подлежащих распределению между его членами.

          Так почему же подобный справедливый порядок может существовать лишь при власти, при диктатуре рабочих?

          Дело в том, что распределять удаётся, как правило, только произведённое. Или хотя бы добытое в природе. А главные производители и добытчики в обществе — как раз сами рабочие. То есть они, рабочие, получается, сами кровно заинтересованы в том, чтобы производителей и добытчиков благ не обижали, не поступали с ними несправедливо. Поступать же несправедливо — это, напоминаем, почти всегда значит нарушать соразмерность общественной пользе в распределении.

          При эксплуататорских общественных порядках несправедливое, несоразмерное общественной пользе распределение существует только потому, что власть, то есть способность навязать свою волю, находится в руках у немногих вставших надо всем остальным обществом эксплуататоров (которые, естественно, никогда не были и никогда не будут производителями — в самом деле: какая им выгода становиться производителями, если своё "эксклюзивное" обладание средствами насилия они могут употребить на то, чтобы оседлать потоки произведённых другими и подлежащих распределению благ?)

          Кроме того, эксплуатация, организованный грабёж — это всё-таки довольно хлопотное, трудоёмкое и, как правило, не очень приятное занятие: приходится насиловать, обманывать, отнимать, рисковать получить отпор и т.д. Соответственно, практиковать эксплуатацию имеет смысл только при хорошей отдаче на выходе. Если же эта отдача окажется меньшей или равной отдаче от нормальной трудовой деятельности, то занятие грабежом, отъёмом благ — потеряет смысл: легче будет просто произвести эти блага. Повторяем: в эксплуатации смысл появляется только тогда, когда отдача от неё больше, чем от производства. Таким образом, эксплуататоров принципиально не может быть больше, чем эксплуатируемых (нет возможности вдаваться в подробности, но, вообще-то, эксплуатируемых всегда должно быть даже в несколько раз больше, чем эксплуататоров).

          Могут ли в свете этого рабочие, основные производители, даже при полной их власти, диктатуре, быть чьими-либо эксплуататорами? Есть ли для них смысл бросать производство и переключаться на менее доходное дело? Нет, конечно. Ибо это, повторяем, рабочим будет просто экономически невыгодно.

          (Кстати, для того чтобы хорошенько всё это понять, надо обязательно не терять из виду то, что речь здесь везде идёт о диктатуре именно рабочих, всех вообще рабочих разом. То бишь речь здесь везде идёт о такой невозможной в представлении большинства современных людей штуке, как власть, диктатура всех-всех-всех этих людей в рабочей одежде, стоящих у станков и конвейеров. Речь у нас, повторяем, идёт вовсе не о конкретных Никитах Сергеевичах или Леонидах Ильичах, какое-то время пахавших на заводе, а затем пошедших на повышение — и переставших, таким образом, быть рабочими. Нет, речь у нас идёт именно о тех самых субъектах в спецовках, которые неотрывно стоят у станков и домен и никуда на повышение уходить не собираются. Понятно, что диктатура подобных рабочих для наших современников выглядит совершеннейшим вымыслом и нелепостью; но не такой ли точно нелепостью выглядело когда-то в глазах феодалов предположение о возможности повсеместного прихода к власти смешных, слабых и подобострастных купчишек и ростовщиков — типа тех, что были описаны в произведениях Мольера, Гоголя и Островского? А ведь эти смешные купчишки к власти всё-таки пришли — не оставляя при этом своих прежних занятий — и оказались уже вполне респектабельными капиталистами, чьего благорасположения и, соответственно, подачек с барского стола жаждут сегодня почти все феодальные, тоталитарные режимы планеты.

          Так вот: власть стоящих у станков рабочих — она тоже вполне возможна: проблема с её установлением и поддержанием, как это уже и указывалось в статье А.Хоцея, заключается всего лишь в правильно выстроенном комплексе законодательно защищённых процедур. Ну и ещё, конечно, в наличии достаточной политической культуры населения, то есть в возникновении "неограниченно" гражданского общества.)


          В заключение остаётся отметить следующее: у кого как, а у нас, у материалистов, нет сомнений в том, что нынешнее устройство общества не есть воплощение законченного совершенства. Данное устройство — оно не на века: ведь всё ограниченное обязательно меняется. Так что когда-нибудь существенно изменятся и нынешние общественные порядки — причём, скорее всего, именно в лучшую сторону.

     15.05.1997

 











        letters-on-screen@yandex.ru                                                                                                           Переписка

Flag Counter Библиотека материалиста Проблемы тяжёлой атлетики