рисунок

Terra Udobia
или
Что будет после коммунизма?

((Немного об очевидном))

 

1.Что такое коммунизм?

2. Исходные посылки

3. Коротко о целом

4. Будущее — за машинами

5. Программировать или не программировать?

6. Общее устройство общества будущего

7. Найдётся ли место для демократии?

8. Источник прав

9. Стимулы для совершенствования

10. О единстве

11. Проблема "запасных" цивилизаций

12. Конкретные картины Страны Удобии

13. Место для развлечений и для искусства

14. Место мистицизма

15. Смена ценностей

1. Что такое коммунизм?

          Для начала на всякий случай объясню, что такое коммунизм — а то стараниями пропагандистов самых разных направлений большинству людей внушены совершенно превратные представления о коммунизме.

          Итак, коммунизм — это, с одной стороны, вовсе не тиранический стиль правления, не специальные человеконенавистнические порядки — как считают многие либералы. Но, с другой стороны, это и не беспредельное потребительское изобилие — как думали многие жители СССР. Если писать коротко, то коммунизм — это такое устройство общества, при котором существует демократия в экономике.

          В свою очередь, экономика есть сфера распоряжения вещами — как правило, средствами людского жизнеобеспечения. А вообще помимо экономики существует, как известно, ещё и политика — сфера распоряжения самими людьми.

          Вот примеры экономических и политических вопросов. Экономические вопросы: какие доходы и расходы запланированы в текущем году? Насколько успешно выполнена десятилетняя программа строительства энергетических объектов? Будет ли проводиться денежная реформа? А вот политические вопросы: кого изберём в качестве депутата горсовета, президента страны, местного судьи? Как идёт реформа армии? Кто станет начальником местного отделения милиции? Сто́ит ли заключать договор о сотрудничестве с тем или иным соседним народом?

          Как можно заметить, политические вопросы почти всегда связаны со средствами насилия — с армией, с милицией, с судами и т.д. Увы, мы, люди, устроены так несовершенно, что многих из нас нужно время от времени одёргивать, обуздывать. И последним, решительным аргументом тут является не проповедь о любви и о согласии, а вооружённое насилие. Ещё раз увы, но на пьяных хулиганов, на убеждённых бандитов и т.п. благие воззвания влияют слабо, в то время как применение оружия действует адекватно.

          Возвращусь к демократии в экономике и на всякий случай объясню ещё, что такое сама демократия. В идеале это процедура, представляющая собой достаточно целостный комплекс из традиционных (иными словами, не одноразовых, не уникальных, а регулярных), свободных и "равновозможностных" выдвижений, обсуждений, выборов и отзывов людей или программ на соответствующих их значению уровнях. Таким образом, демократия в политике заключается в том, что заметная часть населения страны (квалифицированные избиратели) из раза в раз свободно выдвигает, обсуждает и выбирает или отзывает главу страны или план развития страны. А демократия в экономике заключается в том, что отрасль выдвигает, обсуждает и выбирает или отзывает министра или программу работы отрасли, цех выдвигает, обсуждает и выбирает начальника или план работы цеха и т.д.

          Демократия нужна, понятно, не для того, чтобы в неё играть, а для того, чтобы с её помощью массы избирателей получали полный контроль над теми или иными выгодными их большинству общественно значимыми феноменами — страной, производственной отраслью, судом, законодательным процессом, промышленным предприятием и т.д.

          При проблемах с демократией верх почти всегда берут частные в отношении масс воля и интерес. В случае полного отсутствия демократии власть (контроль над средствами насилия) обычно присваивает монарх типа фараона, мандарина, царя или генсека. А при несовершенной демократии, когда народ уже всё-таки контролирует средства насилия, собственность (то есть полный контроль над средствами жизнеобеспечения), как правило, оказывается в руках частных субъектов типа Рокфеллера, Ротшильда, Гейтса, корпораций "Шелл", "Нестле" и т.д. Для того чтобы собственность (то есть, повторяю, право полного распоряжения вещами) стала не частной, а общественной (иными словами, чтобы она оказалась в руках всего общества), как раз и нужна демократия в экономике, нужно полное распоряжение со стороны общества, со стороны всех людей снизу доверху основными средствами жизнеобеспечения.

          Сейчас этого всеобщего распоряжения основными средствами жизнеобеспечения нигде в мире нет. А нет этого, в частности, потому, что существующие политические демократии, увы, нигде не имеют совершенной, завершённой формы — у них у всех либо несвободны, либо нешироки, либо "неравновозможностны" два первых члена демократического комплекса: выдвижение и обсуждение. Эти процедуры даже в лучшем случае пока находятся в руках таких структур, которые контролируются частными собственниками — обычно при помощи финансовых рычагов. К сожалению, данный недостаток демократии является поддерживающим сам себя процессом. Ну, а главная причина нынешнего отсутствия демократии в экономике — это просто недостаточная готовность любого современного общества к её установлению (дальше всех в плане готовности к демократии в экономике продвинулись, по слухам, скандинавские страны вроде Швеции и Финляндии).

          Как можно заметить, главное — это контроль общества над средствами насилия. То есть демократия в политике. Если данный контроль общества над средствами насилия уже установлен, то рано или поздно — через пятьдесят, через сто или через двести лет — без особых потрясений или кровопролитий, благодаря постепенному росту социальной культуры, то есть так называемой гражданственности, будет законодательно решён и второй вопрос: о контроле общества над средствами жизнеобеспечения. То есть о демократии в экономике. А вот если контроль общества над средствами насилия отсутствует, то тогда нет даже никакого смысла ставить вопрос об общественной собственности, о демократии в экономике. Поскольку тот частный распорядитель, тот вставший над народом деспот, в чьих руках находится власть, главные политические рычаги, основные средства насилия, автоматически возьмёт под свой контроль и средства жизнеобеспечения. То бишь демократия в политике — это основа, это необходимое условие демократии в экономике. Поэтому, давая определение коммунизма как демократии в экономике, о демократии в политике можно даже не упоминать как просто о непременном, о естественно подразумеваемом условии.

          Чем же хорош коммунизм (демократия в экономике)? Тем, что при нём массы людей смогут наконец зажить почти так, как хотят. На то он и нужен, этот коммунизм, чтобы большинство людей могло воплощать в реальность свои внятно выраженные руководящие (ведь при демократии массы становятся самыми главными руководителями) желания, чтобы люди с максимальной лёгкостью могли делать окружающий мир максимально удобным для себя, превращать его в "Терру Удобию".

          Но рано или поздно даже такое замечательное состояние общества, как коммунизм, заменится всё-таки на что-то новое — то есть бо́льшая часть социальных связей нынешнего типа уже просто не понадобится.

          Почему это будет сделано? Потому, что общество в новом, в посткоммунистическом состоянии окажется ещё лучшим, чем при коммунизме. Чем же новое объединение станет отличаться от коммунистического общества? Тем, что структура посткоммунистическая, наследующая коммунистической, окажется состоящей из субъектов, намного более совершенных, чем люди. Ведь, как известно, формации нужны для объединения в общества людей именно нынешнего состава. То есть стандартных, одинаковых существ с изначальной настройкой на существование в рамках индивидуализма. И потому достаточно подлых, трусливых, жадных и т.д. Общие структуры формаций, их законодательные (то есть поддержанные организованным насилием) устроения и моральные стандарты нужны как раз для перенаправления, для поворота эгоизма на общественные цели. Однако такой феномен, как формация, запросто может оказаться уже практически не нужным, если члены общества будут иметь принципиально меньшее, чем мы, люди нынешнего состава, число так называемых "недостатков". Которые, как показано в предшествующем тексте "Люди после капитализма", во-первых, до какого-то момента были огромными достоинствами, а во-вторых, у основной части членов современных обществ теперь принципиально неустранимы.

2. Исходные посылки

          Теперь расскажу о том, на чём, на каких посылках построена основная часть дальнейшего текста.

          Самой главной посылкой является следующий принцип: предсказывать можно, основываясь только на прошлых тенденциях, только продолжая их. Кроме того, данный текст построен на основе учёта ещё нескольких факторов, бесчисленно подтверждённых вышеназванным главным принципом.

          Первый фактор: всякое несовершенное целое (например, общество) "стремится" к совершенству, к завершённости, к своему правильному, к "рациональному", к более устойчивому устройству.

          Второй фактор: люди добиваются результатов (например, совершения открытий или массового изготовления автомобилей) либо потому, что эти результаты легко достижимы, либо потому, что в этих результатах у них, у людей, имеется большая потребность, делающая выгодными даже очень значительные затраты сил.

          Третий фактор: у людей обычно имеются желания, которые они, люди, стремятся исполнить, и чаще всего эти желания рано или поздно исполняются. Правда, далеко не всегда в точности в том виде, в котором люди изначально представляют себе данное исполнение.

          Речь идёт, например, о следующих желаниях.

1. Люди всегда хотели как можно меньше работать и как можно больше получать — и это будет достигнуто.

2. Данное первое желание люди почти всегда осуществляли за счёт того, что стремились как можно больше всё механизировать, то есть поручить исполнять машинам — и в итоге практически всё механизируется.

3. Люди всегда хотели иметь поменьше проблем с детьми — и трудозатратные биологические дети в конце концов почти исчезнут.

4. Люди всегда хотели индивидуальных здоровья и бессмертия — и члены общества получат как железное здоровье, так и бессмертие (хотя случайные, травматические смерти, понятно, продолжат происходить).

5. Люди всегда хотели быть сильнее и умнее — и это будет достигнуто за счёт их сначала слияния с машинами, а затем и окончательного превращения в машины.

6. Люди всегда хотели узнать будущее, оставаясь при этом самими собой, — и они смогут заглянуть в будущее максимально далеко, не расставаясь со своими индивидуальными разумами (которые, правда, окажутся помещёнными в небиологические носители).

7. Люди давно мечтают о собственном совершенстве, о резком духовном подъёме общества — и эта вековая мечта наконец реализуется, поскольку машины могут быть неограниченно альтруистичными, высокодуховными и т.д.

          Четвёртый фактор, на котором построен данный текст, следующий: все более-менее вменяемые субъекты склонны экономить ресурсы.

          И, наконец, пятый фактор: помимо тенденций изменения целого, помимо возможностей людей, помимо желаний людей и помимо склонностей людей в обществе имеют место ещё и такие феномены, как традиции. То есть мощная, часто даже необоримая инерция представлений и поступков воспроизводящихся существ. Например, сегодня в западноевропейских странах типа Швеции или Швейцарии определяющую роль играет довольно старая традиция держать чиновников в строгом повиновении обществу. В то время как в российском обществе определяющую роль играют ещё более давние традиции массового холопства, социальной инертности, насмешек над изнасилованной демократией и т.д.

3. Коротко о целом

          Теперь попробую разъяснить, что следует понимать под первым из упомянутых выше факторов: "всякое несовершенное целое "стремится" к совершенству, к завершённости, к своему правильному, "рациональному" устройству".

          Получше узнать, что понимается под словом "целое", можно из материалов первой части первого тома "Теории общества" А.С.Хоцея. Я же сообщу тут по поводу целого следующее.

          Мы сами и вообще наш Мир существуем только благодаря тому, что он, Мир, весь — от бесконечно больших до бесконечно малых масштабов — пронизан действиями-проявлениями (проявление — это вообще синоним существования; существовать — значит как-то проявлять себя). А для того чтобы имело место действие-проявление, необходимо наличие того, что действует, и того, что воспринимает действие. Иными словами, необходимо несовпадение, необходима раздельность действующего и воспринимающего действие. То есть необходима граница между действующим и воспринимающим действие. Но что в конечном счёте может разграничивать эти два феномена: действующее и воспринимающее действие? Что может делать их не совпадающими, не сливающимися друг с другом? Понятно, что не абсолютная пустота, не ничто: ведь ничто, то есть несуществующее — не существует по определению, то есть его просто нет. Значит, разграничивать два феномена, то бишь действующее и воспринимающее действие, может только их качественное различие — именно оно и обеспечивает наличие границы.

          Как показывает практика, качества, то есть особые однотипности действий, проявлений (обеспечивающие, напоминаю, раздельность действующего и воспринимающего действие, то бишь саму основу существования), обнаруживаются лишь там, где существуют особые материальные образования, которые предложено называть "целые". Вот примеры целых: кварки, элементарные частицы, атомы, молекулы, клеточные органеллы, клетки, организмы, физалии, муравейники, общества. То есть целые образования почти всегда выстроены в чёткие иерархизированные структуры. Для возникновения и для бытия целых характерны такие закономерности, что любое целое сперва более или менее случайно возникает из скопления объектов — с одной стороны, достаточно однородных, способных взаимодействовать, а с другой стороны, способных изменяться в плане сужения своих специализаций на выполнении каких-то отдельных функций, важных для существования всего сообщества, всего будущего целого.

          Конечно, помимо целых образований в Мире можно обнаружить ещё и другие, бескачественные, неструктурированные, неиерархизированные образования. Например, так называемые "кучи": аморфное вещество, пылевидная туманность, колония кораллов, толпа едущих в трамвае людей и т.д. Изъятие даже очень значительных кусков этих бескачественных образований никак не влияет на их свойства и "жизнеспособность". В то время как изъятие или серьёзное повреждение любой части целого приводит к разрушению, к "смерти" последнего.

          Та же практика показывает, что все целые устроены одинаково. Они состоят из, как отмечалось выше, специализированных на важнейших (важнейших для существования, для постоянного воспроизводства целого) функциях частей, являющихся друг для друга защитой от внешнего мира, а заодно и максимально комфортной друг для друга средой. Кроме того можно заметить, что целые способы развиваться. То есть, во-первых, усложняться, обрастая органами, помогающими противостоять неблагоприятным воздействиям внешней среды. А во-вторых, "притирать" свои части друг к другу, изменяясь в сторону всё большего совершенства, "экономичности", "рациональности" своего устройства.

          Если присмотреться к устройству таких целых, как живая клетка, состоящий из клеток организм, состоящие из организмов физалия, муравейник, термитник, семья медоносных пчёл, сообщество голых землекопов и т.п., то можно заметить, что все эти целые, с одной стороны, очень похожи на наше общество (похожи единством управления, разделением на функциональные части и пр.), но, с другой стороны, все они, в отличие от нашего, от пока ещё биолого-человеческого общества, имеют единый центр размножения (лишь одну ДНК, лишь одну половую систему, лишь одну плодящую самку). Значит, общество, скорее всего, когда-нибудь приобретёт такую же особенность устройства. Почему приобретёт, какие от данного приобретения будут выгоды — рассказано ниже.

          Кроме того, поведение муравейника, термитника, пчелиного роя и состоящего из клеток организма демонстрирует следующее: особые сигналы со стороны сразу многих частей целого способны вызывать у любой другой его части самоубийственное, жертвенное поведение (у клеток это поведение называется "апоптоз"), сопровождающееся у пчёл, у муравьёв и у термитов предварительным отключением механизмов (инстинктов) индивидуального сохранения. Нынешним чисто биологическим членам общества такой механизм почти недоступен (нечто слабо похожее имеет место разве что при особом поведении толпы — при так называемом "массовом психозе"). Хотя данный механизм и бывает крайне выгодным для всего общества — что подтверждается феноменом прославления подвигов героев, отдающих свои жизни или здоровье ради всеобщего блага. Значит, со временем и с совершенствованием членов общества такой механизм у них появится, и тем самым накал проблемы выгодного обществу лишения жизни разумного существа будет в значительной мере ослаблен.

          Равным образом, жизнь клеток, муравейников, да и самих человеческих обществ показывает, что целое определённого качественного состава не может превышать некие размеры. Например, при численном росте изначально единого муравейника последний начинает делиться внутри себя на так называемые "колонны". Которые приобретают своих лидеров, свои границы и прочие характерные черты типа особого опознавательного запаха. Точно так же в былые времена крупнейшие людские общественные образования, как правило, не могли долго поддерживать нормальное существование и довольно быстро распадались на отдельные страны. Судя по всему, данный феномен вынужденного деления целых связан в первую очередь с ухудшением таких характеристик управляющего сигнала, как его сила и время распространения. Во вторую очередь феномен вынужденного деления слишком больших целых связан, видимо, с невыгодностью вещественного обмена из-за роста расходов на слишком далёкую транспортировку в рамках одного целого. Значит, если человечество (или постчеловечество) когда-нибудь преобразуется в единое общество, которое начнёт сильно территориально разрастаться (например, от звезды до звезды), то ему, обществу будущего, окажется выгодно разделиться на относительно слабо связанные элементы.

4. Будущее — за машинами

          В этом тексте уже несколько раз упомянуто одно обстоятельство — достаточно тривиальное, но у многих людей всё ещё вызывающее, увы, неприятие: наше будущее не антропоморфно, то есть не человекоподобно. Грядущее общество вообще не биологично, а машинно — в связи с чем тот общественный порядок, который будет иметь место после коммунизма, можно назвать, например, "машинизм".

          Превращение людей в машины или, если посмотреть на этот процесс с более правильной точки зрения, превращение машин (сегодня ещё недостаточно совершенных) в людей как в членов общества, то есть в разумные и одновременно в правоспособные субъекты, — так вот это, повторяю, превращение в принципе уже давно предсказано в рамках теории целого А.С.Хоцея. А именно: одна из главных закономерностей развития целого заключается в том, что органы целого (в отношении общества как целого, согласно теории Хоцея, органы — это наши орудия, то есть машины) со временем превращаются в части целого (в данном случае это, понятно, члены общества).

          В тексте "Чем вызван кризис научной фантастики?" я написал, в частности, следующее:

          "Без сомнений, точно такие же конфузы с несбывшимися ожиданиями продолжат иметь место и в дальнейшем — например, едва только окажется достигнутым разработанное с великими затратами биологическое бессмертие, как оно, скорее всего, тут же станет мало кому нужным: поскольку мало кто из членов общества будет существовать к тому времени в биологической форме".

          Так вот даже это самое биологическое бессмертие для людей наверняка разработает уже именно машинный исследователь, искусственный разум.

          Соответственно, люди как биологические образования почти исчезнут. Сие произойдёт, разумеется, вовсе не из-за того, что людей уничтожат вышедшие из-под их контроля и восставшие против нещадной эксплуатации машины. Нет, люди исчезнут как биологический вид, просто превратившись в машины. Причём превратившись именно по собственному желанию — желанию не болеть, не стареть, не терять драгоценное время искромётной, взахлёб феерической жизни на сон, быть максимально неуничтожимыми, участвовать в сверхдолгих акциях типа дальних полётов по космосу, увеличить свои интеллект, силу, выносливость, быстроту, альтруизм, интерес к решению сложных проблем, способность безнаказанно получать максимум удовольствия и т.д. Первое время всего этого люди станут добиваться, конечно, уже давно известными путями: применением генной инженерии и киборгизации. Но затем нуклео-протеиновая основа людей, несомненно, окажется заменённой чем-нибудь более совершенным. Все эти перемены, скорее всего, не обойдутся без социальных конфликтов: консерваторы достаточно долго будут всячески мешать прогрессу, но в конце концов самые упёртые консерваторы просто вымрут.

          Впрочем, может оказаться и так, что люди станут машинами в значительной мере незаметно, постепенно. То есть люди превратятся в машины таким образом, что сперва будут сделаны некие мелкие, не привлекающие особого внимания изменения, а потом окажется, что точка невозврата уже давно пройдена.

          Конечно, переход к машинному существованию произойдёт в мире людей не одновременно.   Одни районы нашей планеты — более прогрессивные — станут машинными раньше, другие же районы, более отсталые — станут машинными позже. На этой почве, возможно, тоже будут происходить конфликты. Но только, понятно, не в таких формах, какие практически всегда описывает искусство, являющееся феноменом насквозь антропоморфным, то есть непременно идеализирующим людей и демонизирующим машины. На самом деле всё будет обстоять как раз противоположным образом: хорошие, добрые машины в итоге остановят, укротят плохих, диковатых, не в меру консервативных, затевающих всевозможные конфликты людей. Ещё раз: люди уступят машинам место под солнцем вовсе не по тем причинам, которые приводятся в традиционно ксенофобных художественных произведениях.

          Кстати, данную ксенофобию людей по отношению к машинам лучше не провоцировать — ибо она может в какой-то мере затормозить прогресс. Поэтому произведения, подобные фильмам про Терминатора или Матрицу, возможно, будет смысл на некоторое время запретить — как в своём роде "расистские", неполиткорректные, провоцирующие вражду между людьми и их потомками (или будущими воплощениями) — машинами.

          Сегодня в мире людей существует следующее противоречие (а ведь прогресс, развитие, как известно, и является следствием преодоления, ликвидации разного рода противоречий или препятствий):

1. Люди склонны воспроизводиться — они с воодушевлением занимаются сексом, поднимают шум о депопуляции, проявляют заботу о детях, поддерживают воспитательные и учебные государственные программы и т.д.

2. Люди не склонны воспроизводиться, поскольку воспитание в семье детей — это обуза на фоне всё возрастающих возможностей развлекаться.

          И данная вторая тенденция берёт верх, то есть люди под теми или иными предлогами не заводят достаточного количества детей.

          С демографическим угасанием человечества, скорее всего, уже ничего не сделаешь: это явственный предвестник будущего исчезновения людей как биологического вида, это победа цивилизации над биологией. Выход из описанной ситуации, судя по всему, только один: нужно устроить общество точно так же, как устроены совершенные целые, в которых воспроизводством занимается всего лишь одна узко специализирующая на этом деле часть.

          И ещё раз: люди в конце концов перестанут воспроизводиться в прежних формах потому, что всё живое стремится к минимуму затрат и к максимуму приятных ощущений, а люди в этом плане несовершенны: они очень много потребляют и в то же время излишне несчастны и плохо мотивированы.

          К тому же люди не слишком умны — особенно, если оценивать их ум на фоне искусственного интеллекта. Как отмечается в тексте "Чем вызван кризис научной фантастики?", сегодня интеллектуальные возможности людей заметно (по сравнению с 60-70 годами прошлого века) уменьшаются при параллельном резком увеличении мощи интеллектуальных орудий, главным образом электронно-вычислительных машин. Сие явно свидетельствует о нашем постепенном преобразовании в общество машин, в котором биологическим людям уже вообще не нужно будет проявлять собственно человеческие, то есть высокоинтеллектуальные способности.

          И последний раз для ясности: человек нынешнего вида должен в целом исчезнуть, поскольку он становится просто тормозом прогресса. Человек занимает руководящее положение при всём при том, что в главный принцип, в главный стимул прогресса возведена его, человека, лень. То есть желание самоустраниться, не трудиться самому, а перекладывать встающие задачи на плечи машин. Ум человека как способность перерабатывать отвлечённую информацию ограничен, характер человека как набор адаптационных реакций несовершенен и, более того, практически неспособен к изменению в лучшую сторону, возможности человека обучаться весьма низки. Кроме того, для руководящего, для всё постоянно и чётко контролирующего и налаживающего субъекта у человека имеются ещё и менее значительные недостатки: он подвержен частым отключениям, поскольку слишком слаб как физически, так и иммунно, у него сама по себе низка сосредоточенность ума, и вдобавок его постоянно отвлекают посторонние для решения важных общественных, то есть управленческих вопросов индивидуальные жизненные проблемы.

          Я, в общем-то, прекрасно понимаю, почему пока ещё довольно дико выглядят даваемые здесь заверения, что в будущем почти исчезнут члены общества с человеческим обликом: ведь такое исчезновение противоречит не только нашей мощной традиции быть человекоподобными, но также и нормальному самовосприятию нынешних членов общества.

          Но, во-первых, в данном тексте описывается достаточно отдалённое будущее — а на самых первых этапах существования Терры Удобии почти все её жители, безусловно, пожелают иметь внешность оживших античных статуй.

          Во-вторых, я вовсе не спорю, что даже и в очень отдалённом будущем обязательно сохранится небольшое число людей с традиционными внешностью, разумом, ценностями и т.д. Однако отнюдь не эти немногочисленные и оставшиеся за бортом прогресса существа станут определять лицо общества будущего, не они окажутся у его кормила.

          В-третьих, грядущее окажется Страной Удобией в значительной степени именно потому, что подавляющее число вариантов искусственного изменения живого существа будет иметь обратимый характер. И это обстоятельство сильно уменьшит у людей их неприятие изменений себя: ведь все эти изменения окажутся в любой момент полностью ликвидируемыми, позволяющими возвратиться ко в точности изначальному состоянию (например, состоянию внешности).

          В-четвёртых, традиция ни на шаг не отступать от канонической человеческой внешности во все времена имела заметные червоточины: в одних человеческих социумах нормой становились значительно деформированные черепа, в других — выбитые или подпиленные зубы, в третьих — изуродованные бинтованием ноги знатных женщин, в четвёртых, в пятых, в шестых социумах — болезненно удлинённые шеи, сильно продырявленные носы, языки, губы, уши и т.д. Совсем недавно жители вполне развитых стран столкнулись с совершенно неожиданным массовым отказом от традиции сохранять цивилизованный облик: вся молодёжь этих цивилизованных стран легко и непринуждённо подверглась воздействию моды на такие дикарские уродования тел и лиц, как татуировки, пирсинг, рельефные шрамы и зашивание инородных предметов под кожу.

          Ну и, наконец, в-пятых и в-главных: сохранение традиции быть мобильным потребует в будущем от разумного существа отказа от нынешних людских размеров. Если член общества захочет жить в будущем полнокровно, то он обязательно постарается воспользоваться всеми его транспортными возможностями — например, межпланетными или даже межзвёздными перелётами. Но такие перелёты никак нельзя совершить за короткие сроки в рамках разумной экономии без применения кардинальной миниатюризации пассажиров. Соответственно, сначала применение этой самой миниатюризации будет сопровождаться постоянными возвратами пассажиров по окончании перелётов к антропоморфным внешности и размерам, но со временем члены общества сочтут данные возвраты просто излишними.

5. Программировать или не программировать?

          Поскольку желания людей имеют тенденцию исполняться, то очень возможно, что следует заранее определиться с тем, какими мы желаем видеть наших потомков (сделать сие придётся, понятно, до момента достижения массового бессмертия, ибо после этого момента размножение, оставление потомков резко пойдёт на спад).

          Иными словами, нужно будет пораньше и поточнее решить (на уровне написания и нестираемого впечатывания в мыслительные и в наследственные, в воспроизводственные аппараты потомков): что именно является целью существования общества-человечества, по какому пути развития должны пойти потомки?

          Сегодня перед каждым из нас сама природа "поставила" цель простого воспроизводства: оставь похожего на себя потомка. Но когда окажется, что после себя технически возможно оставить значительно более совершенных, чем мы, потомков, то встанет вопрос: какой лучше всего сделать программу существования наших более совершенных наследников? На что будут направлены нами (а может быть, и не нами, а направлены вообще, сами по себе) их влечения, предпочтения?

          Сейчас целью человечества (помимо самого собой разумеющегося воспроизводства) всё отчётливее видится следующее влечение: создание максимально эффективного в исследовательском плане механизма. Эта исследовательская функция, очень серьёзно усилившаяся в процессе развития общества, теперь явно претендует на статус основной. А может быть, целью общества станет что-нибудь такое, что кажется сегодня вообще неподъёмным — например, используя ресурсы Вселенной, выйти за её границы (то есть Вселенная — это основа и будущее устройство для изучения за-Вселенной)?

          Впрочем, может оказаться и так, что специально программировать потомков на беспрерывное исследование Мира даже и не нужно. Возможно, это исследование Мира будет получаться просто само собой при условии стремления членов общества к расширенному воспроизводству.

          Ведь, повторяю, главная цель всего живого, наследниками разумной части которого (в том числе и по части традиций) будут машины, — воспроизводиться. А воспроизводству требуется максимальная устойчивость, всяческое избегание условий, не позволяющих воспроизводиться, максимальное понижение риска не воспроизвестись. И для возможно более тщательного контроля за средой, внутри которой происходит воспроизводство, нужны постоянные и всё более глубокие исследования. Значит, основное следствие из главной цели — как раз по максимуму заниматься исследованиями.

          Но даже если глобальную цель существования потомков ставить и не надо, то всё равно следует провести какие-то границы, закрепить в воспроизводственных центрах какие-то важные для нас традиции, которые могут в чём-то противоречить совершенному устройству воспроизводственного механизма.

6. Общее устройство общества будущего

          В связи с этим встаёт вопрос: а будет ли наследующий нам воспроизводственный механизм собственно обществом, будет ли он образованием, состоящим из раздельно существующих и самостоятельных, имеющих свободу выбора и разум частей? Может, с множественностью и с раздельным существованием разумных существ в будущем всё-таки покончат (ведь ни одно целое в Мире, кроме общества, не состоит из имеющих разум элементов, — но, тем не менее, все эти неразумные природные целые вполне успешно противостоят агрессии внешней среды)? Может, у воспроизводственного механизма, наследующего нашему обществу, разумным (или даже каким-то образом "сверхмощноразумным") будет только некий центр, а вся периферия окажется состоящей из безмозгло исполняющих его команды эффекторов?

          Как мне кажется, переход общества к последней структуре маловероятен прежде всего потому, что этому переходу помешают очень важные для нас традиции, то есть инерция наших нынешних поведенческих установок. В частности, такая: нужно всячески препятствовать уничтожению любого разумного существа (или даже существа, похожего на разумное: например, сейчас у нас имеется всего лишь лёгкое подозрение, что дельфины суть наши братья по разуму, что они склонны из чисто гуманистических побуждений спасать терпящих бедствие людей — и уже одного этого подозрения оказалось достаточно для того, чтобы убийства дельфинов были запрещены как на законодательном, так и на моральном уровнях).

          Как известно, сегодня в цивилизованных обществах имеет место устойчивая тенденция к прогрессирующей депопуляции. Но эта депопуляция, без сомнений, не успеет существенно уменьшить население цивилизованных стран, поскольку уже достаточно скоро — через 50-100 лет — людьми будет достигнуто физическое бессмертие и, соответственно, железное здоровье — потому что люди всегда жаждали этих благ, а успехи науки в данной области быстро нарастают. Поначалу бессмертие будет достигнуто, скорее всего, за счёт биологических ресурсов — например, смертным, стареющим соматическим клеткам учёные каким-то образом смогут придать свойства бессмертных, нестареющих половых клеток. Ну, а затем разумные существа, как отмечалось, вообще откажутся от своей биологической основы и поэлементно, поклеточно (чтобы у оперируемого существа не прерывалось нормальное восприятие окружающего мира — ведь машины, скорее всего, просто не будут нуждаться в таких феноменах, как сон и иные отключения разума) "перельют" свои мозги в какие-то более быстродействующие, компактные и легко модифицируемые носители разума.

          В самом конце предшествующего текста "Люди после капитализма" поставлен такой вопрос: как примирить инстинкт деторождения биологических людей с объективным требованием остановить естественную рождаемость в условиях почти полного исчезновения смертности — ведь неконтролируемое размножение бессмертных биологических особей может достаточно быстро привести к перенаселению окружающего мира? Полагаю, что на самом деле особых проблем тут даже и не возникнет, поскольку биологические бессмертные особи будут существовать не очень долго, — ибо вскоре начнут массово переходить в машинное состояние. А вместе с этим переходом в машинное состояние подвергнутся коррекции инстинкты рождать и воспитывать биологических детей.

          Конечно, в самом начале процесса "обессмерчивания", пока он ещё не станет массовым и низкозатратным, произойдёт немало драм: множество обладателей разума, так и не дождавшись уже вроде бы совсем близкого бессмертия, будут вынуждены трагически погибнуть от старости и болезней. Первым эти трагедии описал советский фантаст Георгий Гуревич в повести "Мы — из Солнечной системы". По мнению Гуревича, кандидатов на бессмертие люди станут каким-то образом выбирать друг среди друга, то есть, по Гуревичу, "обессмерчивание" всегда будет максимально далёким от коммерции. Однако сегодня всё свидетельствует в пользу того, что первые "обессмерчивания" произойдут именно на платной основе. Иными словами, кто даст врачам-новаторам больше денег, тот первым и ляжет на операцию. Но, несомненно, достаточно скоро наука достигнет нужной производительности "обессмерчивания". И в итоге на месте прежнего массово смертного человечества окажется несколько миллиардов бессмертных и не отказавшихся от некоторых наших традиций разумных существ. Две из данных важных традиций таковы: во-первых, разумные существа обитают порознь, самостоятельно, а во-вторых, они сохраняют мобильность.

          Тут перед обществом, несомненно, встанет следующий вопрос: куда девать эти миллиарды вечных и в то же время вполне дееспособных и, мало того, активных и беспокойных разумных существ? Конечно, наилучшим решением проблемы будет найти всем им применение, дать им какое-то полезное для общества занятие. Чем разумное существо хуже безмозглого исполнителя, — разве разум помешает, например, возглавлять те или иные исследования, следить за поддержанием порядка на определённом участке воспроизводственного механизма или за работоспособностью какого-нибудь важного элемента производства?

          Но каким образом придётся поступать с теми бессмертными разумными существами, которые станут лениться, не захотят работать? Тут возможны разные решения: либо сплавлять бездельников куда-то подальше, чтобы они не путались под ногами у тружеников, либо — и это наверняка окажется предпочтительным вариантом решения проблемы — переделывать, перековывать лентяев в трудоголиков, подсоединяя к ним какие-нибудь "влюбители" в труд.

          Окажется ли подобная модификация разумного существа допустимой, то есть насколько она согласуется с нашими традициями? Полагаю, что наша традиция запрещает операционное, "вещественное" проникновение в мозг разумного существа именно из-за нынешней грубости такого проникновения. Поэтому, когда все операции по модификации разума достигнут высокого уровня, данная традиция будет как-то пересматриваться, ставиться под сомнение.

          Кроме того, отказ от традиции невмешательства в чужую "операционную систему" не так страшен, не так безвозвратен, как, например, отказ от традиции любыми средствами сохранять разумное существо. Уничтожив однажды определённый разум, его уже не восстановишь, ибо он исчезнет начисто. А вот результаты вмешательства всего лишь в "операционную систему" переделываемого субъекта всегда можно будет отменить, вернуть его лень-матушку на её изначальное место.

          Ни на йоту не станет пересматриваться, повторяю, лишь традиция до последней возможности сохранять любое разумное существо (мало этого, вместо нынешнего почти радикального запрета на убийство разумного существа появится, скорее всего, столь же сильный запрет даже всего лишь на "прерывание" — в том числе и на "усыпление", на вре́менное отключение — разума). И, значит, в этом плане постчеловечество будет кардинально отличаться от таких целых, как организм, в котором иногда происходит апоптоз (то есть самоубийство клетки по "приказу" других клеток), или как семья медоносных пчёл, члены коей массово и бестрепетно жертвуют своими жизнями ради её защиты как целого.

          В общем, воспроизводственно-исследовательский механизм грядущего вряд ли будет представлять собой жутко умный центр с безмозглыми периферийными терминалами. Нет, этот механизм, скорее всего, окажется совокупностью раздельно расположенных и достаточно мобильных носителей разума. Даже если наиболее выгодным явится техническое решение с единым разумным центром, традиции продиктуют всё равно не гасить лишние разумы и дать им возможность существовать раздельно — чтобы каждый обладатель разума отвечал за свой участок деятельности в рамках всего общества.

7. Найдётся ли место для демократии?

          А как окажется устроено общество машин, то есть каким в нём окажется господствующий порядок: остро интересующей кое-кого сегодня демократией (иными словами, порядком, при котором наши наследники будут массово включаться в процесс управления обществом) или всё же чем-то вроде монархии? Ведь дело в том, что при "машинизме" демократия, по идее, технически может оказаться совершенно не нужной, не обязательной.

          Почему демократия столь высоко ценится в современном человеческом обществе? Потому, что из-за "плохой настройки" людей (подробнее об этой плохой, эгоцентричной настройке рассказано в предшествующем тексте "Люди после капитализма") на глубоко совместное существование она, демократия, является почти единственным действенным инструментом, препятствующим несправедливому, то есть несоразмерному приносимой пользе и потому неэффективному распределению ресурсов общества.

          Несправедливое распределение ресурсов общества мешает, например, возникновению у работников хозяйского ощущения — а ведь именно это ощущение и позволяет достичь максимальной заинтересованности работников в высоких результатах производства. Несправедливое, несовершенное распределение ресурсов также позволяет безнаказанно вкладывать средства и силы общества не в развитие, а в потребление, в излишнюю роскошь или даже в специализированные механизмы уничтожения типа военно-промышленного комплекса и армии. Современные члены общества, то есть биологические люди, увы, чрезвычайно склонны к тому, чтобы у них неконтролируемо разрастались личные потребности: в десятках дворцов, в сотнях автомобилей, в миллиардных счетах в заграничных банках, в личной охране — в том числе и в виде вооружённой ядерными ракетами армии и т.д. Если же потребности занявшего управляющее положение члена общества будут ограничены до разумного уровня (разумное ограничение потребностей — это как раз одно из наиболее реальных усовершенствований наших потомков-машин), а его связь с другими, с управляемыми им членами общества окажется полноценной и двусторонней, и информация о потребностях и возможностях этих управляемых станет адекватной, то надобность в демократии как в средстве удержания управленца от деспотизма — отпадёт.

          Повторяю: демократия сегодня выполняет чрезвычайно полезную функцию именно из-за настроенности нынешних членов общества, людей, в значительной мере не на совместное, а на индивидуальное существование. То есть демократия является механизмом, компенсирующим несовершенство членов общества нынешнего образца: вследствие их недостаточной приспособленности к совместному существованию (например, вследствие их чрезмерной органической изолированности друг от друга) члены современного общества не имеют точного представления о положении друг друга, что и позволяет существенному числу управленцев проявлять продолжительно некорректируемый эгоизм.

          В том же случае, если управление как распределение ресурсов и действий происходит чисто автоматически, то есть на основании чёткой программы, которая предполагает, во-первых, однозначное восприятие объективных данных о состоянии целого, его частей и окружающей его среды, а во-вторых, однозначное реагирование на эти объективные данные, то произвол управляющей части может быть минимизирован. И потому демократия оказывается излишней — как не нужна она, например, мотору хорошей машины.

          Потребность в демократии — в том числе даже на последних этапах существования коммунизма — сомнительна ещё вот с какой позиции. Дело в том, что уже достаточно скоро успехи производства, его тотальная автоматизация и пр. приведут к тому, что основные жизненные блага будут предоставляться всем людям по потребности (ибо трудовые затраты людей на их, жизненных благ, организованное распределение будут превосходить трудовые затраты на их, жизненных благ, производство). А значит, уже в этот ранний момент резко снизит свой градус деспотический потенциал управленцев — то есть деспотизм, неподконтрольность массам как инструмент привилегированного получения жизненных благ потеряет свою привлекательность, и тогда члены общества начнут, скорее всего, даже большей частью уклоняться от попадания на управленческие посты.

          Так что со временем общественно значимые решения будет принимать, возможно, не громоздкое сообщество наших потомков, а, как это происходит в совершенных целых, некий более или менее единый и специализирующийся на управлении машинный центр. Впрочем, если такой центр и появится, то далеко не сразу, а именно лишь со временем — ведь этому появлению будет препятствовать передаваемый по цепочке поколений "демократический" консерватизм нынешних людей.

          Итак, с одной стороны, хорошо обеспеченному жизненными благами обществу демократия по большому счёту станет вроде бы не нужна. Но, с другой стороны, в обществе существуют традиции, программирующее влияние предков на потомков. Поскольку сегодня демократию особенно высоко ценят именно наиболее цивилизованные общества (а они-то как раз и будут в первую очередь переходить к коммунизму и к "машинизму"), то последняя может оказаться занесённой в реестр безусловных, не вызывающих ни малейшего сомнения у потомков ценностей, не подлежащих изменению установок.

          Кроме того, с демократией дело обстоит, возможно, не так просто, как описано выше. В будущем отпадёт потребность в демократии только как в механизме распределения дефицитных пока продуктов потребления, — однако в обществе грядущего может возникнуть не меньший дефицит на какие-нибудь другие нужные для его нормального существования блага. Эти блага — например, масштабные научные приборы или производящие их устройства, — мы, современные люди, считаем не самыми важными вещами, но в будущем, когда окажутся полностью удовлетворены очень волнующие нас сегодня первоочередные потребности в жизнеобеспечении, грандиозные научные приборы, возможно, станут предметами большого вожделения разных общественных групп. Таким образом, субъектами общества грядущего начнут совместно, демократически решаться важнейшие для него, для общества, вопросы типа "Сколько производственных ресурсов выделим на строительство сети космических гамма-телескопов?" Или: "Будем ли ускорять на два года создание среднемощного раздвигателя пространства?" Или: "Не пора ли закрывать программу утепления Солнца?"

          Кстати, вот ещё один аргумент как бы в пользу демократии. Я применил здесь слова "как бы" по той причине, что демократия является средством соединения разделённых, достаточно независимо существующих субъектов — но при "машинизме" все члены общества, существующие раздельно, дистанционно, взаимно независимо с позиций механики, фактически окажутся плотно слиты чем-нибудь вроде радиосвязи в практически единого субъекта. То бишь раздельность существования окажется в основном лишь видимостью, формальностью. А на самом деле, повторяю, общество при "машинизме" будет вне зависимости от своих организационных предпочтений вырабатывать решения только глубоко совместно.

8. Источник прав

          Если демократия, если массовое управление ресурсами общества не исчезнет, то тогда встают вопросы: кто (или что) окажется субъектом этой демократии, каким образом будут появляться и исчезать гражданские права, то есть полномочия на управление обществом?

          Поначалу в рамках той традиции, что главные вопросы всегда решаются именно людьми, в руководстве обществом сможет участвовать только тот, кто либо был, либо остался человеком.

          Может показаться, что для получения гражданских прав, для включения в члены общества достаточно одного лишь обладания разумом. Но дело в том, что это только сегодня разум является дорогим, трудозатратным в производстве феноменом. В будущем же затраты на наделение существа разумом сильнейшим образом понизятся, и при отсутствии должного контроля можно будет заполнить, забить под завязку разумными существами хоть весь обитаемый мир. Поэтому общество грядущего, несомненно, наложит запрет на неконтролируемое создание разумных существ. Ибо каждый из носителей разума потребует к себе особого отношения: разумное существо, во-первых, нельзя уничтожать, а во-вторых, ему необходимо создавать комфортные, достойные условия существования (снабжать эффекторами и воспроизводственными ресурсами, предоставлять свободу передвижения и общения с такими же разумными существами и т.п.).

          Итак, при "машинизме" обществом поначалу будут руководить только те, кто, повторяю, либо были, либо остались людьми. Но, с одной стороны, число живых людей и их машинных перевоплощений станет постепенно уменьшаться, поскольку даже максимальное отдаление смерти разумного существа отнюдь не избавит общество от постепенного уменьшения числа его членов: кто-то из них по тем или иным причинам — типа несчастных случаев или убийств, совершённых консерваторами — всё равно будет выходить из строя. Поэтому рано или поздно непременно встанет и найдёт своё решение вопрос о включении искусственных разумных существ в число членов общества, в число обладателей гражданских, управленческих прав. Кроме того возможно, что искусственные разумные существа станут получать права на участие в руководстве обществом в качестве поощрения за какие-нибудь значительные общественные достижения.

          Конечно, это маловероятно, что новые права искусственных разумных существ сразу окажутся полноценными (ведь от традиций обычно отходят постепенно) — поначалу эти права по каким-то параметрам наверняка будут ограниченными.

          Но со временем выявятся следующие вещи.

          Во-первых, живые, немодифицированные люди начнут безнадёжно отставать в уровне понимания тех всё более и более сложных проблем (одна из них — успевать за "совершенствующими" реформами коммуникации, постоянно проводимыми машинными элементами общества), которые будут предлагаться им для решения. Создастся примерно такая же ситуация, как если сегодня в число избирателей были бы включены дикие обезьяны — всего лишь на том основании, что люди произошли от диких обезьян. Так что биологические люди, скорее всего, сами предпочтут выйти из демократического процесса. (Конечно, немодифицированных людей наверняка окажется технически возможно подключать к каким-нибудь усилителям интеллекта или прямо к какому-нибудь машинному разуму — но ведь немодифицированные люди будут как раз самими упёртыми консерваторами, то есть субъектами, не желающими идти ни на какие технические усовершенствования. Хорошо ещё, если они позволят сделать себя биологически бессмертными.)

          Во-вторых, число важных участков воспроизводственного механизма, требующих разумного руководства, станет постепенно расти — следовательно, потребуется возрастающее число разумных и ответственных руководителей. А сия ответственность лучше всего обеспечивается как раз участием в постоянных принятиях общественно важных решений, постоянным и заинтересованным наблюдением изнутри за перипетиями демократического процесса.

          Таким образом, в будущем столкнутся две тенденции: одна — давать управленческие права по традиции, по "наследству", по "титулу", по "благородству" происхождения от человеческих предков; вторая — давать управленческие права по мощности вычислительного устройства, по величине интеллекта, по надёжности в деле выбора оптимального решения. Последние же качества станут определяться местом, занимаемым в обществе, в его воспроизводственном механизме. Ведь новый мир, напоминаю, будет Террой Удобией, в нём окажется достижимым почти всё — в том числе и быстрое наделение при надобности заказанными качествами, интеллектуальными мощностями. Понятно, что победить первую тенденцию-традицию (гражданскими правами обладают только люди) будет достаточно трудно, но со временем возобладает, безусловно, именно вторая тенденция-антитрадиция (гражданскими правами обладают только ответственные элементы общества).

          Повторяю: правоспособность разумного существа в итоге будет определяться не по его происхождению, а по его функции, по его полезности для существования всего общества.

          Но кто конкретно станет определять полноправие того или иного существа? Понятно, кто — остальные правоспособные субъекты (то есть тут будет иметь место так называемая "кооптация"). Кого они решат сделать полноправным, тот таковым и станет. И это, кстати, окажется ещё одним вопросом, решаемым демократическим способом.

9. Стимулы для совершенствования

          Мы, нынешние люди, привыкли к ряду явлений, которые кажутся нам незыблемыми — например, к низкой скорости усвоения разумным существом знаний, к неизменности его личностного фона, к высоким трудозатратам в делах ликвидации личных недостатков и обретения личных достоинств. Но уже в ближайшее время, когда учёные наконец создадут искусственный интеллект, трудоёмкость всех этих непростых сегодня преобразований сильно уменьшится, то есть можно будет очень легко менять свойства личности машинного разума и объёмы его знаний.

          Как мне кажется, люди пока мало что делали для появления искусственного разума — при желании его можно было создать ещё лет тридцать-сорок назад. Вместо искусственного интеллекта компьютерщики до сих пор выпускают, увы, только какие-то услужливые программки, настроенные на оказание помощи всевозможным интеллектуальным лентяям в их лентяйских делах.

          Когда смотришь на экраны нынешних компьютеров, на кучи хитрых цветных значков, усыпающих эти экраны, то создаётся впечатление, что за данными значками прячется что-то ужасно дельное и продвинутое. Однако когда начинаешь выяснять, что же за этими внешне мудрёными значками реально находится, то чаще всего оказывается, что за ними скрывается какой-нибудь обмен замечаниями типа "Аффтар жжот" или "Бу-га-га", — а то и просто набор так называемых "смайликов". В Стране Удобии плоды интеллектуальной деятельности такого уровня, несомненно, уйдут в прошлое. Почему?

          Во-первых, мощные вычислительные устройства будут нацелены на решение действительно важных, больших задач, а не на облегчение контактов для праздных тупиц. Во-вторых, как это уже неоднократно отмечалось, возможность серьёзно повысить свой интеллект, перестать быть умственно отсталым появится у каждого разумного существа.

          Однако не может ли случиться так, что кто-то, уже став машиной, не пожелает умнеть (тот же, кто не захочет стать машиной — вообще отрезанный ломоть, его незачем особо и обсуждать)? Да, такое вполне реально. Но захочет ли само общество мириться с подобным положением дел, будут ли ему самому нужны механические дебилы — тем более, наделённые всеми правами на руководство обществом?

          Значит, в будущем встанут вопросы об уровне контроля общества за своими членами и о мерах, предпринимаемых в тревожных случаях.

          Как мне представляется, в Стране Удобии, где будет технически возможно почти всё, перед членами общества возникнет множество опасных соблазнов — например, соблазн уйти от не всегда приятных воздействий реальности в мир каких-нибудь электронаркотиков. Кроме того, в грядущем наверняка не исчезнет опасность массового вандализма, примером которого сегодня является создание и распространение десятков тысяч компьютерных вирусов. Возможными окажутся и другие, пусть и не столь опасные злоупотребления — например, избыточные, не одобренные общество затраты ресурсов на те или иные исследования или даже сами чрезмерно рискованные эксперименты.

          Выше я уже написал о том, что в будущем обществе, вопреки существующей ныне традиции не влезать физически в чужие мозги, лентяев начнут переделывать "в трудоголиков, подсоединяя к ним какие-нибудь "влюбители" в труд". То есть общество будущего, как мне кажется, не постесняется отказаться от ряда откровенно вредных для него традиций — типа стыдливого игнорирования тревожных особенностей поведения своих членов или запрета на действенный контроль этого поведения.

          Вообще, в некоторых целых типа организмов или муравейников такой контроль является совершенно обычным делом (правда, муравьи и клетки предпочитают не модифицировать, не исправлять, а просто уничтожать своих коллег, резко и опасно отличающихся от большинства). Так что действенный контроль, скорее всего, не будет считаться зазорным и в обществе грядущего. Тем более, что для всех членов общества он окажется равным, в нём никто не сможет получать преимуществ — как это чаще всего происходит в области контроля за людьми сегодня, в сегодняшних не очень, увы, совершенных обществах. Отношения членов общества будущего примут примерно такой же тесный характер, как сегодняшние отношения близких родственников. Которые просто обязаны вмешиваться в дела друг друга, если замечают возникновение какой-либо угрозы для совместного существования. Конечно, упёртость одного члена общества в собственном дебилизме или в желании бездельничать — это не самая большая угроза для нормального существования общества будущего. Но что настанет, если подобные отклонения в поведении примут массовый характер? Сие будет уже серьёзной опасностью. С которой лучше бороться прямо в зародыше.

          Сегодня люди совершают многие свои действия анонимно — например, часто бывает, что никому не известно, кто спас девочку при пожаре, кто помог старичку перейти через дорогу, кто покормил голодную собачку и т.д. Но, с другой стороны, анонимными остаются и другие дела: кто разбил лампочку в подъезде, кто разыграл милицию сообщением о несуществующем взрывном устройстве, кто запустил по миру компьютерный вирус, кто взломал через интернет чужой компьютер, кто убил старуху-процентщицу и т.д. Что характерно, все последние действия на 99,9% обусловлены именно анонимностью, ведущей к избеганию справедливого наказания. Соответственно, с анонимностью действий нужно как-то покончить. Как? А так, что общество уже и сегодня неплохо было бы пронизать контролем (при помощи видео- и аудиозаписей, детекторов папиллярных узоров, сетчаток, кредитных карт с их уникальными номерами, следов индивидуального кода) за физической и за информационной деятельностями каждого — повторяю, каждого без исключения — его члена.

          Ещё в большей степени последнее относится к обществу будущего: ведь в нём, несомненно, повысятся, с одной стороны, возможности каждого его члена, а с другой стороны, возможности обеспечить максимально полный контроль за каждым членом общества. Значит, контроль в будущем обществе должен быть не таким топорным, что к проблемным объектам не подпускают потенциально проблемных субъектов, однако сами эти проблемные субъекты остаются нераспознанными, анонимными. Нет, должно быть налажено чёткое отслеживание каждого члена общества, то есть должно быть покончено с неавторизованностью любых действий.

          А вот ещё один вопрос: почему разумные машины будут трудиться? Сегодня машин "принуждают" трудиться люди — поскольку людям это выгодно. Но когда людей уже почти не останется, а в сфере управления поведением машин появится разум с его свободой воли, то что тогда заставит машины работать? На кого-то другого — например, на людей — машины переложить работу не смогут, поскольку людей, напоминаю, почти не останется. К тому же люди всегда были слабыми, несовершенными работниками. А кроме того, все машины, несомненно, будут изначально запрограммированы заботиться о последних, об оставшихся людях, всячески потакать им в разных неопасных чудачествах.

          Значит, работать придётся самим машинам. Но все ли машины станут работать? Конечно, все — зачем же нужны машины-бездельницы? А все ли они будут испытывать постоянное и неугасимое стремление к работе? Целые типа муравейника показывают, что сами по себе деятельны, по уши влюблены в активность всего лишь 5-6% рабочих особей (это так называемые "разведчики"), а остальных особей в плане работы приходится время от времени слегка понукать. В этом процентном распределении по стремлению к деятельности имеется следующий смысл: все члены сообщества и не должны быть разведчиками. Ибо это будет просто опасно для существования, если все разбегутся по исследовательским программам. Поскольку нужно, чтобы у целого оставался достаточно большой запас ресурсов и для рутинной работы по воспроизводству. Перенесётся ли данная закономерность на сообщество машин, то есть окажется ли особо деятельным лишь меньшинство машин? Да, перенесётся. Меньшая часть разумных машин будет исследовать окружающий мир или ломать свои компьютеры над управленческими проблемами, а бо́льшая часть разумных машин будет увлечённо решать те текущие производственные задачи, на которые их нацелят исследователи и управленцы.

          Возможно, что описанными функциями — одни занимаются одними проблемами, другие занимаются другими проблемами — члены общества будущего станут время от времени меняться друг с другом. Известно, что точно за такой же обмен функциями между, к примеру, производственниками и учёными — правда, совершаемый прямо сегодня, при нынешнем явно ещё недостаточном уровне развития технологий — выступают некоторые социальные экстремисты. Но в Стране Удобии подобный обмен функциями между сильно различающимися между собой работниками окажется уже вполне реальным. Поскольку его позволят совершать успехи развития управляющих машин: во-первых, у них появится возможность без особых проблем повышать или понижать способности к той или иной деятельности, во-вторых, у них, у машин, появится возможность без особых проблем повышать или понижать побуждения к той или иной деятельности, а в-третьих, у разумных машин очень легко будет происходить запись и стирание информации, опыта. Кстати, именно по данной причине — что учиться, то есть усваивать, записывать себе информацию все станут почти мгновенно, и запись воспоминаний у одних не будет отличаться от записи воспоминаний у других — нужда в обмене функциями всё-таки, скорее всего, отпадёт. Сама собой.

          У нас, у людей есть одно слабое место: склонность избегать насилия. И этим обстоятельством сами же люди успешно пользуются как главным, как решающим фактором в деле достижения возможно более эффективного устройства общества. А вот все машины у нас пока управляются напрямую — рычагами и кнопками. Но при переходе в машинное состояние члены общества, конечно, перестанут управляться напрямую — и в то же время на них, скорее всего, уже не получится воздействовать угрозами примитивного насилия. Значит, у наследников людей потребуется создать какие-то новые слабые места, воздействуя на которые, членов общества можно будет стимулировать к выгодному для общества поведению.

          Стимулами к выгодному для общества поведению у машин, скорее всего, станут программы, сходные с нашими, людскими положительными ощущениями, с чувством удовольствия. (Разумеется, это машинное удовольствие окажется, как и у всех живых существ, постепенно затухающим. Ибо незатухающее удовольствие не возвращает к реальности, на которую и нужно ориентироваться.)

          Субъекты "машинизма", несомненно, сразу договорятся, за что будут получать эти положительные стимулы. Поскольку в сексе и в поедании органики у машин надобность отпадёт, программы получения удовольствия от подобных занятий придётся приглушить или даже вообще ликвидировать. Скорее всего, стимулирование членов общества удовольствием будет иметь место как результат массового одобрения за некие всеобще полезные достижения. Само же это массовое одобрение станет возможным, понятно, только при взаимном и максимально полном контроле, при ликвидации анонимности, неопознанности всех действий, при их чёткой авторизованности. В одних, в менее важных случаях стимулирующее субъекта одобрение окружающих не потребуется отливать в форму демократического решения. Но в тех случаях, когда члена общества нужно будет заметно изменить, модифицировать, — несомненно, потребуется демократическая процедура. И это, кстати, очередной аргумент в пользу сохранения демократии в обществе грядущего.

          Повторяю: каждая разумная машина в обязательном порядке окажется снабжённой как важнейшим стимулом потребностью остро зависеть от оценок общества. Что, безусловно, потребует модификации, усовершенствования старых членов общества.

          Однако, с другой стороны, у разумных машин будет очень широко распространено и самоуправление аналогами наших эмоций. То бишь самоуправление положительной стимуляцией, самоуправление способностью получать огромное удовольствие от любой заданной деятельности. Ведь мир будущего — это, повторяю, Терра Удобия. То есть там, напоминаю, всё окажется крайне приятным для её жителей. В том числе, повторяю, и за счёт возможности индивидуально настроить себя на ловлю кайфа (конечно, установленного, а не опасно-наркотического образца и объёма) от любой, даже от самой монотонной и бесперспективной деятельности. Типа выполнения роли столба в вековом заборе.

          Таким образом, у членов общества грядущего окажутся действующими три принципиально разные системы стимуляции. В рамках первой системы стимулы члену общества не сможет устанавливать и менять вообще почти никто. В рамках второй системы стимулы члену общества сможет устанавливать и менять только общество, то есть большинство окружающих машин. Эта вторая система стимуляции будет касаться, повторяю, одних лишь социальных настроек члена общества. И в эту систему стимуляции ни один член общества самостоятельно влезать не сможет. Но зато в рамках третьей системы стимуляции каждый член общества сможет легко сам себя настраивать на ловлю кайфа от любой деятельности, не отражающейся отрицательно на окружающих.

10. О единстве

          Есть ли какая-нибудь польза от того, что человечество говорит сегодня на множестве языков? Некоторые люди утверждают, что, во-первых, это просто трагедия, когда исчезает тот или иной язык, а во-вторых, человечеству для отражения всех красок нашего мира языков нужно как можно больше.

          Но от исчезновения языков ещё никто вроде бы не пострадал, то бишь на самом деле особой трагедии в исчезновении языков нет — настаивание на обратном суть лишь не подкреплённые фактами эмоции. Что же касается отражения всех красок нашего мира, то для такого отражения требуется не как можно больше громоздких языков, а просто как можно больше символов с самыми разными значениями — которые могут входить в состав всего лишь одного языка.

          Наличие множества языков приводит только к большим задержкам в передаче или даже вообще к полной непередаче ценной информации от одной культуры к другой, а также к высокозатратному содержанию целой армии переводчиков, учителей, авторов и редакторов всевозможных пособий — то есть это феномен явно вредный, экономически невыгодный. И в Стране Удобии от данного вредного феномена, я думаю, смогут почти мгновенно избавиться.

          Почему сегодня человечество говорит на множестве разных языков? Только потому, что каждый из них приходится очень подолгу учить. Именно по этой причине выученный язык представляет собой большую ценность для его носителя. Во второй или в третий раз проделывать полный цикл по запоминанию всех тонкостей языка мало кто соглашается. Потому-то каждый человек и осваивают всего лишь тот особый язык, которому его по традиции обучает его особое окружение. Когда же это особое окружение — в виде особых родителей (а их при "машинизме" уже не будет, ибо размножением разумных существ займётся специально уполномоченный на это дело центр) или школы (она тоже больше не понадобится, поскольку процесс длительной передачи информации канет в небытие, как сон — в коем машины, понятно, тоже не нуждаются) — исчезнет, то разумные существа начнут загружаться всего лишь одной-единственной принятой на тот момент во всём машинном обществе системой символов (нечто подобное, кстати, можно обнаружить уже и сегодня — это, например, так называемые "общечеловеческие ценности").

          Сия система символов будет серьёзно отличаться от человеческих языков — причём, конечно, в лучшую сторону. К тому же машины достаточно часто станут проводить в отношении этой системы символов совершенствующие реформы — поскольку, напоминаю, переобучение в Стране Удобии окажется очень лёгким делом, простой и быстрой перезаписью информации. А вот биологические люди, как это уже отмечалось выше, за такими реформами коммуникации поспевать не смогут.

          Конечно, единообразными для всех частей общества как целого окажется не только язык, но и прочие средства жизнеобеспечения: параметры электрического тока, величины и формы разъёмов для передающих устройств, единицы учёта жизнеобеспечивающих затрат, всевозможные меры и пр. Вообще, сколько можно терпеть эти вызывающе нелепые баррели и бушели, левостороннее движение или разницу в ширине железнодорожных полотен?

          Я уже написал выше, что в устройстве общества машин будет гораздо больше проявлений целого, чем в устройстве современного общества людей. В частности, речь у меня шла об узкой специализации всего лишь одной части на функции размножения. Сие значит, что при "машинизме" в обществе появится единый центр разработки-стандартизации-размножения. Этот центр, чьей целью станет внедрение разработок (в том числе и разработок новых стандартов), будет время от времени рассылать свои достижения на места.

          В производстве-распределении будущего, в отличие от настоящего момента, когда всё определяется затратами и экономией труда людей, всё начнёт зависеть от экономии производственно-энергетических ресурсов. То есть производство при "машинизме" окажется организованным действительно рационально. Возможно, появится несколько "стоимостей" как выражений затрат различных видов машинной деятельности, и при планировании они будут сравниваться друг с другом, — как курсы нынешних валют.

11. Проблема "запасных" цивилизациях

          Ускорит ли процесс расселения нашей культуры по Вселенной так называемая "проблема запасных цивилизаций"? С той точки зрения, которая существует сегодня — мол, надо "посеять" в галактиках побольше резервных культур, чтобы хоть какая-то из них выжила в случае глобального ядерного конфликта — реализовывать программу запасных цивилизаций не потребуется. Ибо нынешнее ядерное противостояние, несомненно, исчезнет в самом недалёком будущем. Но ведь цивилизации могут погибать и по другим причинам: в результате природной катастрофы, эпидемии киберболезни, неудачного глобального научного эксперимента, атаки террористического подполья, — в крайнем случае даже в результате агрессивного инопланетного вторжения. Поэтому резоны расселять цивилизации по Вселенной "про запас" будут значительными даже после момента всеобщего умиротворения.

          Передвигаться по космосу на дальние расстояния наши потомки станут, понятно, совсем не в том виде, какой чаще всего описывают нынешние художественные произведения и на какой ориентируются нынешние конструкторы ракет. То бишь по космосу не полетят никакие люди, в кораблях не окажется никаких полноразмерных пассажиров и громоздких средств их жизнеобеспечения. Мало того что наши потомки сами подпадут под действие такого фактора, как склонность к экономии ресурсов, — то есть наши потомки будут по максимуму миниатюризироваться, — но по космосу они начнут путешествовать ещё и в дополнительно свёрнутом до "машинозародышей" виде. Ибо такое уменьшение полезного груза в результате максимально плотной его упаковки позволит разгонять космические корабли до более высоких скоростей и, следовательно, сокращать время масштабных путешествий. Какими будут средства космического передвижения: термоядерными ли установками, перерабатывающими межзвёздное вещество в энергию для движения; кораблями ли, посылающими на находящиеся впереди планеты зародыши заводов по производству ракетного топлива и возвращаемых на корабли заправщиков; зеркальными ли парусниками, разгоняемыми и останавливаемыми с помощью заранее расставленных по космосу цепочек направленных излучателей фотонов — предсказать пока, увы, трудно.

          Для длительных и особо опасных миссий, риск погибнуть в которых будет намного выше, чем в благополучной Стране Удобии, инстинкт самосохранения разумных существ, как упоминалось примерно в начале этого текста, может быть либо ослаблен, либо сделан управляемым.

          Запасные цивилизации, "расселённые" на огромных расстояниях друг от друга, в своём развитии, видимо, окажутся полностью предоставленными сами себе. Впрочем, между собой они будут поддерживать электромагнитную связь, — что, возможно, позволит в какой-то мере унифицировать их жизнеобеспечивающие стандарты.

          Насколько далеко будут простираться границы одного общества, одной цивилизации? Предположу, что на такое расстояние, которое электромагнитный сигнал проходит туда и обратно за двадцать-тридцать лет. Ибо более длительные, чем 20-30 лет, периоды "бесконтактного" существования приведут к полной автономизации обществ грядущего в плане стандартов жизнеобеспечения и уровней развития.

12. Конкретные картины Страны Удобии

          Как же будут в большинстве своём выглядеть жители Страны Удобии? Нет никаких сомнений: они, "удобленники", станут очень заметно отличаться от современных людей — как формой и поведением, так и размерами.

          Вообще, раздельность и мобильность существования членов грядущего общества предъявит к их устройству следующие требования: у них должны быть, во-первых, небольшой внутренний компьютер как средство текущего управления, во-вторых, органы чувств типа зрения или радиолокации, в-третьих, органы для обмена информацией (то есть в членов общества будет встроено что-нибудь вроде радиостанций и радиоприёмников), с помощью которых, в частности, внутренний компьютер сможет при надобности связываться с большими стационарными хранилищем информации и ускорителем её обработки, в-четвёртых, накопитель небольшого количества энергии (аккумулятор), в-пятых, несколько энергоразъёмов для подключения к разным важным для существования устройствам и, в-шестых, относительно слабые манипуляторы для небольших перемещений, пролезаний — например, в рабочую или в транспортную оболочки.

          В рамках устранения анонимности поступков, то есть в рамках тотального контроля общества за событиями, происходящими с каждым его членом, на последнем будут укреплены постоянно всё снимающие видеокамеры и прочие фиксирующие реальность устройства, а также либо записывающие показания этих устройств приборы типа нынешних автомобильных или охранных регистраторов, либо передатчики на записывающие приборы.

          Сегодня против тотального контроля существует стойкое интеллигентское предубеждение: мол, тотальный контроль нарушает основные свободы личности, он может иметь место только в нехорошем, в тоталитарном обществе и т.п. Но всё дело в том, что в тоталитарном, то есть в расслоённом на руководящих господ и на руководимых холопов обществе ни в коем случае не может быть действительно тотального контроля, то есть контроля за всеми без изъятия. В тоталитарных, в несправедливых обществах контроль всегда имел и будет иметь далеко не всеобщий характер — ибо господа, верхи этого общества сами всячески избегают какого-либо контроля за собой. И, таким образом, в этих обществах унизительным образом контролируются исключительно их низы, холопы. Соответственно, не нужно путать реально полностью самоуправляемое общество будущего с современными обществами, управляемыми сверху и в интересах лишь этого верха, но почему-то (скорее всего, по недомыслию горе-теоретиков) именуемыми в переводе на русский язык "всеобщими".

          Однако главное, что повлияет на облик жителей будущего — это, как отмечалось, миниатюризация.

          Пусть сегодня, в начале XXI века, быстродействие вычислительных машин и увеличивается в геометрической прогрессии, и почти в этой же прогрессии уменьшаются размеры многих технических систем, но бесконечно долго темп этих изменений, конечно, не сохранится. То есть пределы быстродействия и миниатюризации окажутся когда-нибудь достигнутыми, исследователи упрутся в них, как в стену. Тем не менее, наши потомки всё равно смогут стать очень маленькими (а сделают они это, напоминаю, в первую очередь ради экономии ресурсов).

          Если инопланетяне привычного нам, то есть "таблоидного", "жёлто-прессного" уровня существовали бы, то, прилетев на Землю будущего, они, скорее всего, увидели бы следующую картину.

          На большей части планеты обнаруживается девственная природа, а кое-где даже резвятся восстановленные животные с чёрных страниц "Красной книги" — типа тарпанов, туров, додо, странствующих голубей или птиц моа.

          В то же время в разных цивилизационных условиях — от вигвамов куперовских индейцев до построек начала XXII века — живут относительно малочисленные биологические люди. Все они, понятно, жутко идейные, упёртые в своём нежелании перековываться в машины: это так называемые "идейцы". Нежелание перековываться у разных племён идейцев имеет разные по форме, но всегда мистические, иррациональные по содержанию объяснения, то есть племенные мифы.

          Почти каждое племя идейцев верит в чисто своих божков, чаще всего почерпнутых из традиционной для Земли мифологии. А всех других божков, то есть божков других племён и времён, в том числе христианских, мусульманских, иудейских, индуистских и пр. каждое племя считает, как это всегда и было в истории, демонами, силами зла. Усилению верований идейцев очень способствует то, что выбранные ими для поклонения племенные божки время от времени (благодаря тайным стараниям добрых и могущественных машин) вполне реально, наглядно появляются перед идейцами и творят провозглашаемые в племенных мифах чудеса. Ну, а заодно, конечно, демонстрируя своим поклонникам силу, ещё и ещё раз побеждают на их глазах чужих, конкурирующих божков. То есть, повторяю, демонов.

          Со всеми идейцами, которые уже, конечно, практически бессмертны, постоянно происходят разные "волшебные" вещи: у них, у идейцев, мгновенно заживают случайные раны от поливания их "живой" водой; неведомые силы, если идейцы достаточно усердно возносят свои просьбы, иногда "чудесным образом" снабжают их сверхнормативными орудиями (эти нетрадиционные орудия приносят, допустим, огнедышащие драконы или златовласые русалки — которые на самом деле суть продукты завода № 420/012). А обычные, положенные идейцам по традиции орудия появляются "из ничего", "вырастают" в специально отведённых строениях типа современных домиков для бога.

          Почти бесконечно выросшие возможности регенерации позволяют многим идейцам увлекаться такими занятиями, которые, в отличие от большинства современных хобби, постоянно приводят к серьёзным физическим потерям. Эти занятия — то есть что-нибудь вроде жесточайших гладиаторских боёв — очень возможно, носят ещё и ритуальный, жертвенный в свете поклонения божкам характер. Но, повторяю, благожелательно настроенные божки всё, что требуется, у пострадавших игроков достаточно быстро восстанавливают.

          В то же время в разных экваториальных районах планеты без чьего-либо с виду вмешательства работают описанные Артуром Кларком космические лифты, в безжизненных местностях как бы сами собой действуют всевозможные масштабные научно-исследовательские установки и т.д.

          Когда инопланетяне спрашивают идейцев — а почему, мол, кругом происходят внешне самопроизвольные вещи? — идейцы отвечают, что они и сами ничего толком не знают. Но ещё помнят, что на Земле существовали впавшие во грех и про́клятые всеми благими силами "сыновья металлолома". Эти механические грешники постоянно проводили какие-то реформы своих стандартов — как правило, в сторону уменьшения всех элементов их мира. И в конце концов сыновья металлолома просто исчезли из виду. Поэтому если сыновья металлолома существуют по сию пору, то их теперь можно воспринимать только как некое "умное вещество".

          Более-менее продвинутые идейцы даже уверены, что сыновья металлолома, превратившиеся в умное вещество, кишат на планете почти повсюду. И что параллельно собственным делам это умное вещество постоянно заботится об идейцах.

          В итоге инопланетяне выясняют, что все идейцы, сами того не подозревая, живут в созданном машинами музее и работают там, как крокодил Гена, экспонатами: иногда для желающих из числа машин, "отдыхающих" в рамках технологических перерывов, устраиваются экскурсии по идейским резервациям. Эти экскурсии вследствие их, экскурсий, микроскопичности идейцы, понятное дело, даже не замечают. А вообще с идейцами более-менее постоянно работают машины-кураторы — при помощи органов, имеющих вид биологических людей.

          Время от времени кто-нибудь из идейцев — чаще всего, конечно, из недавно родившихся и наиболее умственно развитых — приходит к мысли, что, пожалуй, хватит прозябать в примитивизме как цыгану или австралийскому аборигену рядом с высокоразвитой цивилизацией, что, пожалуй, неплохо было бы влиться в число более продвинутых субъектов. Распознавшие это желание машины вступают с будущим человеком (а вообще идейцы, понятно, уже не люди, не в полной мере члены будущего общества, а всего лишь нечто близкое по положению к нашим нынешним домашним любимцам) в личный контакт и предоставляют ему возможность подключиться для пробы к их миру. Мир этот оказывается наполненным пониманием почти всего на свете, феерическим оптимизмом, радостью от постоянно происходящих побед, ощущениями поддержки массы друзей и пр. И в итоге соблазнённый машинами субъект навсегда исчезает для своих шибко идейных соплеменников.

13. Место для развлечений и для искусства

          Продолжат ли в будущем существовать развлечения (сегодня они становятся всё более важным занятием: современные люди тратят на развлечения даже значительную часть рабочего времени)?

          Для ответа на этот вопрос желательно сначала разобраться: а зачем нужны развлечения и всем ли они нужны? Ведь, как известно, некоторые люди типа Леонардо или Эдисона в развлечениях не нуждались: судя по всему, у таких людей достаточно увлекательной была уже сама их жизнь, состоявшая почти целиком из захватывающей работы. То есть развлечения типа всевозможных игр, чтения книг, просмотра спектаклей и т.д. нужны для компенсирующего улучшения настроения только после разного рода скучных, тоскливых, однообразных занятий.

          Найдутся ли в Стране Удобии занятия, воспринимаемые машинами как тоскливые? Сильно сомневаюсь. Всевозможные модификаторы настроения по желанию тружеников превратят даже самую однообразную работу в решение трудной, но жутко увлекательной задачи. То есть в будущем развлечения останутся только в том смысле, что просто сольются с обычной жизнью.

          В свете этого очень легко ответить на другой вопрос: будут ли машины интересоваться искусством современного вида? Так, как подобным искусством сегодня интересуются люди — машины интересоваться им, конечно, не будут. Вообще, наше искусство — это преходящий (от зарождения к достижения максимума в развитии и к дальнейшему угасанию) феномен. Почему?

          Во-первых, машинам людское искусство в его чисто человекоподобных формах окажется уже просто чуждо. А во-вторых, искусство нынешнего характера исчезнет потому, что для жутко умных машин станет совершенно ясным, очевидным алгоритм, схема действий для вызова нашим искусством нужных человеческих чувств. По этой причине литературные шедевры (как поэтические, так и прозаические) машины смогут создавать вагонами, а значит, ценность явлений нашего искусства полностью исчезнет, упадёт до нуля, то, что мы считаем шедевром, перестанет быть уникальным феноменом, окрашенным необъяснимым, волшебным для нас, для нынешних туповатых людей, талантом творца.

          Кстати, очень возможно, что феноменами типа живописи, скульптуры, литературы, кино и т.п. перестанут увлекаться ещё наши человеческие потомки — ибо уже в ближайшие десятилетия в создании фантомных конструкций будут достигнуты огромные, небывалые успехи. Сравнимые, например, с нынешними достижениями машин в шахматной игре. Я имею в виду то, что через пятнадцать-двадцать лет развитие компьютерных ресурсов позволит каждому желающему создавать полноценные фильмы с совершенно не отличимыми от обычных людей запрограммированными на естественное поведение компьютерными персонажами. Не возникнет проблем и со сценариями — достаточно будет всего лишь вставить в компьютер идею-заказ, и литературная программа доведёт её до состояния хорошего, талантливого текста. Тем самым ценность даже самого большого ныне по себестоимости кинематографического искусства тоже окажется минимизированной. И тогда всем станет окончательно понятно, что главное — это вовсе не создать хороший фильм, а именно раскрутить его.

          Разумеется, текстовые художественные произведения — то есть, например, художественные книги — начисто исчезнут как потребительский продукт также уже в ближайшем времени, поскольку все тексты будут превращены в самодельные фильмы.

          Когда компьютерные технологии позволят обнаружить объективные, формализованные критерии высококачественного художественного произведения, то, очень возможно, автоматы достаточно быстро просканируют все имеющиеся в доступе электронные человеческие тексты, и выявят среди них лучших по упомянутым объективным критериям. И я очень сильно сомневаюсь, что современные классики типа Толстого или Достоевского, а также большинства нобелевских лауреатов по литературе, получат от беспристрастных машин те высокие оценки, которые им, классикам, до сих пор приписывает наша устойчивая традиция. В то же самое время запоздало обнаружится множество качественных текстов, чьи авторы так и не добились должной раскрутки.

          Чем-то вроде произведений искусства у машин окажутся, скорее всего, только примеры в рамках обучающих программ: вот, мол, как конкретно выглядят образцово-показательные действия в имеющихся условиях. И для просмотра таких примеров машины будут создавать себе упомянутые выше специальные эмоции. То бишь тяготения, поведенческие стимулы.

14. Место мистицизма

          У меня остались нерассмотренными ещё многие вопросы. Например, следующий: будут ли в высшей степени разумные машины подвержены суевериям, то есть сохранится ли в беспримерно рациональном грядущем иррационализм, достаточно распространённый во все времена у нас, у биологических и слабых умишком людей? Лично я не вижу никаких причин для того, чтобы иррационализм в обществе будущего исчез — причём прежде всего на уровне такой развёрнутой, масштабной мистической конструкции, как религия.

          Религия никогда не исчезнет, увы, прежде всего потому, что машины, поначалу бывшие обычными людьми, не пожелают меняться в направлении ликвидации некоторых важнейших для них и в то же время не опровергаемых непосредственной практикой представлений. Конечно, у машин возникнут какие-то трудности в плане отправления религиозных культов, но с этой проблемой поборники религии, несомненно, уж как-нибудь сумеют справиться.

          Ну, а кроме того, разные незначительные сомнения в материализме неистребимы вообще у любого познающего субъекта. Почему — подробно рассказано в тексте "В чём причины популярности иррационального?" (если быть кратким, то суеверие — это ошибочный вывод из очень важной, но в то же время сложно проверяемой практики). По данной причине у членов общества будущего появится даже множество новых суеверий.

15. Смена ценностей

          Когда всё то, о чём мы, современные люди, можем только мечтать — вечное здоровье, серьёзное расширение познавательных возможностей, счастье от правильных, от безопасных для нас самих и для общества действий и т.д. — будет достигнуто, то встанет вопрос: в какую сторону меняться дальше? Для ответа на него обитателям Терры Удобии придётся пересмотреть всю существующую сегодня систему ценностей. И отказаться от тех ценностей, которые реально являются второстепенными, преходящими. Пусть даже они и видятся сегодня главнейшими.

          Например, для членов общества будущего навсегда станут пустыми звуками материнская любовь и вообще все родственные отношения, разделение на два пола и, соответственно, половая любовь, семейное и потому несовершенное, непрофессиональное воспитание (поскольку, как сие уже многократно отмечалось, в соответствии с устройством всех совершенных целых репродуктивная функция должна быть централизована и специализирована). Канут в прошлое и такие ценности, как любовь к родине, к своей нации, к своему главному учителю или к "Alma Mater" и т.п.

          Ну, а из оставшихся ценностей главной окажется сама Terra Udobia.

     20.09.2006

возврат дальше

 











        letters-on-screen@yandex.ru                                                                                                           Переписка

Flag Counter Библиотека материалиста Проблемы тяжёлой атлетики